Пальто выглядело добротным: плотная ткань, аккуратный крой, пояс на талии. Недешёвая вещь, это было видно сразу. Валерия прошла в комнату так, будто пришла не в гости, а туда, где её уже должны были ждать, и устроилась на диване, явно рассчитывая, что я сейчас начну бегать между кухней и столом.
Но я не стала. Просто включила чайник, высыпала на тарелку самое обычное печенье из магазинной пачки, нарезала остаток сыра, который лежал после обеда. Ни торта, ни горячего, ни салатов, ни попыток изобразить праздник.
Валерия скользнула взглядом по столу и чуть приподняла бровь. Удивилась, конечно. Но промолчала. Максим тоже ничего не сказал. Мы сидели за чаем и разговаривали о какой-то ерунде: о погоде, о пробках, о том, что в городе опять перекрыли мост и теперь все объезжают через соседние улицы. Разговор был вежливый, пустой, натянутый. Из тех, где каждое слово вроде бы случайное, но на самом деле никто ничего не произносит просто так.
Через некоторое время Максим кашлянул и наконец перешёл к делу.
— Мам, нам надо с тобой поговорить. Мы хотим Валерии зимнюю резину купить. Можешь помочь? Примерно восемь тысяч гривен.
Я медленно поставила чашку на блюдце. Посмотрела на сына и ответила без раздражения, без слёз, без повышенного тона. Так ровно, будто называла цену на курагу за прилавком:
— Максим, я больше не могу давать вам деньги. Я до сих пор выплачиваю кредит за вашу свадьбу. После платежей у меня почти ничего не остаётся.
Он нахмурился, словно я сказала что-то совершенно непонятное.
— Ну ты же платишь частями. Что там такого? А колёса нам нужны сейчас. У нас протектор уже почти стёрся. Ты хочешь, чтобы мы рисковали на дороге?
— Я хочу, чтобы вы начали возвращать долг, — сказала я.
Валерия, которая до этого сидела с телефоном в руках и будто не участвовала в разговоре, подняла глаза.
— Татьяна Сергеевна, но вы ведь сами согласились. Вас никто не заставлял оформлять кредит. Это был ваш выбор.
У меня даже голос на мгновение пропал. Я смотрела на невестку — молодую, ухоженную, с безупречным маникюром, в новом дорогом пальто. А она смотрела на меня так, будто я совершила что-то неприличное: посмела заговорить о деньгах при гостях.
— Валерия, — произнесла я, стараясь не сорваться, — я согласилась потому, что Максим обещал вернуть. За два года я не получила от вас ни гривны. Зато вы купили машину и успели съездить к морю.
— И что теперь? — спокойно спросила она. — Мы из-за вас должны жить без отпуска и без машины?
Вот именно так. Без злости, без смущения, без паузы. Будто речь шла не о долге перед матерью, а о какой-то отвлечённой теме, которую можно обсуждать за чаем. «Из-за вас». Эти слова будто повисли над столом.
Максим отвёл взгляд. Он весь сжался, стал жёстким, как в детстве. Я хорошо знала этот его жест: ему неловко, но уступать он не собирается. Когда-то в пятом классе он точно так же каменел лицом, когда я просила вынести мусор, а он не хотел отрываться от компьютерной игры.
— Мам, ну давай только без скандалов, — сказал он. — У нас сейчас реально нет возможности. Правда. Ты же понимаешь, мы не богачи.
— Я тоже не богачка, — ответила я. — И я не требую вернуть всё сразу. Я прошу начать. Хоть с чего-нибудь.
Он покосился на жену, потом снова посмотрел на меня.
— Ладно. После зимы посмотрим. Может, нам налоговый вычет за квартиру вернут, тогда что-нибудь отдам.
Я уже знала цену этим обещаниям. «После зимы» в их языке означало «никогда». За три года я успела выучить этот словарь. «Как только разберёмся» переводилось как «больше не поднимай эту тему». «Сейчас нет возможности» значило «не хочу». А «потом» было не сроком, а мягкой формой отказа.
Они уехали. На столе остались чашки с чайными разводами и блюдце, на котором лежало надкушенное печенье. Я убрала посуду, вытерла стол и села считать.
Кредит оставался ещё на полтора года. Полтора года по три тысячи семьсот шестьдесят гривен каждый месяц. В общей сложности — около шестидесяти восьми тысяч гривен долга, из которых шестнадцать тысяч были одними процентами. Процентами за моё желание выглядеть хорошей матерью в глазах сына и его жены.
После того вечера я перестала помогать им деньгами совсем. Не только на колёса — вообще ни на что. Раньше я могла перевести две-три тысячи гривен на день рождения, на Новый год, просто так, когда они просили «перехватить до зарплаты». Я работала в кондитерском отделе, и даже такие суммы складывались для меня из десятков взвешенных пакетов с печеньем, сотен улыбок покупателям, бесконечных шагов по торговому залу. И я прекратила.
Сначала они будто не заметили. А потом приблизился день рождения Максима, и он позвонил уже без намёков.
— Мам, ты мне ничего не подаришь?
— Не могу, Максим. Кредит.
Он коротко фыркнул.
— Ты серьёзно? День рождения один раз в году.
— А кредит — каждый месяц.
Он бросил трубку.
Потом пришла очередь обиды Валерии. Она не стала звонить мне напрямую — пожаловалась своей матери. Видимо, там меня обсудили как следует, потому что уже на следующий день мне написала мать Валерии. Мы с ней никогда особенно близко не общались, созванивались редко, но тут она разразилась длинным сообщением, которое начиналось с упрёка: «Татьяна Сергеевна, почему вы обижаете детей?»