— Нина Павловна, вы пока переберитесь в маленькую комнату. Мы уже сложили там ваши вещи.
Нина опустила пакет с буханкой на табуретку у входа. В прихожей теперь теснились четыре картонные коробки, детская коляска стояла боком, а вдоль стены аккуратной шеренгой выстроились три пары незнакомых кроссовок — носами прямо к плинтусу.
— Кто это всё перенёс?
— Мы с Денисом. Там же пыль одна была.
Из большой комнаты показался Денис. В руках он держал манеж, поэтому телефон лежал на коробке и говорил на громкой связи.
— Денис, ты с матерью уже обсудил? — раздался из динамика голос Валентины Юрьевны.
— Всё нормально, мам. Она не возражает. Вот стоит, хлеб купила.
— Ну и славно. Только с документами не затягивайте. Такие вопросы надо решать, пока все по-доброму.
Нина молча сняла босоножки и поставила их рядом со своими старыми кроссовками. Вернее, со своими — единственными. Остальная обувь в прихожей была уже чужая.
— Мам, тебе одной три комнаты ни к чему, — сказал Денис, опуская манеж на пол. — Большую надо освободить. У нас ребёнок.
— В большой комнате мой стол. Я там отчёты делаю. В пятницу инвентаризация.
— Перенесём на балкон. Сейчас тепло, мам. Потом разберёмся.
На кухне, прямо на её столе, пирамидкой стояли шесть баночек детского питания. А на подоконнике, где всегда лежал тонометр, уже устроилась большая пачка подгузников.
Эту трёхкомнатную квартиру они с Артёмом купили ещё в две тысячи четвёртом. Шестьдесят четыре метра в панельном доме, третий этаж, окна во двор. Теперь там с семи утра вбивали сваи, и стены вздрагивали от каждого удара. Артёма не стало в апреле девятнадцатого — ночью, прямо на кухне.
— Нина Павловна, вы бы сегодня шкаф разобрали, — крикнула из коридора Кристина. — Кроватка только у той стены поместится.
— Сегодня я его трогать не буду.
— Тогда я сама. Не переживайте, аккуратно.
К вечеру настольная лампа Нины уже стояла на балконе. Рядом притулилась коробка с аптечными папками и старый плед, которым зимой она затыкала щель у балконной двери.
— Вы не обижайтесь, там сухо, — сказала Кристина, проходя мимо с телефоном в руке. — Мы же не навсегда. Просто пока собираем на ипотеку.
— И сколько уже собрали?
Кристина промолчала. Она только продолжила листать фотографии на экране.
Матвей гонял машинку вдоль плинтуса и время от времени стучал ею по двери ванной. Ему было два года и два месяца: ходил уже уверенно, ел почти всё подряд. Прошлой зимой Нина два раза везла ему жаропонижающее через половину города, потому что в Сумах после одиннадцати вечера ничего нужного уже не работало.
К восьми пришла Валентина Юрьевна. Со своей сумкой, с блокнотом на пружине и в очках на цепочке. Разулась, первой заняла место за кухонным столом и сразу раскрыла записи.
— Нина Павловна, давайте без лишних эмоций, по существу. Я всё посчитала.
— Считайте.
— Двухкомнатную квартиру в вашем районе сейчас сдают примерно за двенадцать тысяч гривен. За год выходит сто сорок четыре тысячи, и это без коммуналки. Вы что, с родного сына будете брать сто сорок четыре тысячи гривен?
— Я с него ничего не брала.
— Вот именно. И это правильно. А у вас, между прочим, шестьдесят четыре метра. На вас одну.
Денис устроился на диванчике в коридоре — как раз там, откуда его из кухни было не видно.
— Теперь второе, — Валентина Юрьевна перевернула страницу блокнота. — Зарегистрируйте Кристину и Матвея у себя. Для детского сада. Без регистрации в этом районе они в очереди где-то двухсотые с лишним.
— Регистрация — это не право собственности, — тихо сказала Нина. — Но и пустяком её не назовёшь. Прописать легко, а потом выписывать можно годами.
— А зачем их выписывать? — Валентина Юрьевна сняла очки и посмотрела поверх стола. — Вы куда-то собрались?
В дверном проёме появилась Кристина.
— Мам, ну ты сразу про бумаги начала. Нина Павловна ещё даже шкаф не разобрала.
— Шкаф подождёт, а садик — нет.
Нина налила себе воды. Поставила стакан на стол, но пить не стала. И садиться тоже не стала.
— У меня в аптеке фармацевт комнату снимала у женщины, у которой были внуки. Зарегистрировалась там. А потом всё это тянулось годами.