Наталья, словно уже всё решила за хозяйку, вытащила из сумочки телефон, быстро провела пальцем по экрану и пододвинула его через стол к Татьяне Павловне.
— Смотри, я тебе уже отправила данные Дмитрия в мессенджер. Завтра утром вместе сходим в банк, я рядом постою, помогу заявление заполнить. Там делов-то на несколько минут. Только паспорт с собой возьми, не забудь.
Татьяна Павловна даже не взглянула на подсвеченный экран. Она молча поднялась, отнесла свою чашку к раковине и принялась мыть её медленными, аккуратными движениями. Из крана ровно шумела вода, тёмные чаинки кружились у сливного отверстия и исчезали одна за другой.
Она стояла у мойки и думала о том, как удивительно легко некоторые люди распоряжаются чужой жизнью. Чужими годами работы, чужими больными руками, чужими отказами от лишнего куска, от новой кофты, от поездки к морю. Стоило им назвать себя несчастными — и они уже считали, что имеют право протянуть руку к тому, что им не принадлежит.
Перекрыв воду, Татьяна Павловна тщательно вытерла ладони вафельным полотенцем, расправила его на крючке и повернулась к гостям. Лицо её оставалось неподвижным и спокойным, будто разговор шёл о погоде, а не о её деньгах.
— Завтра ни в какой банк я не пойду, — сказала она ровно.
Наталья несколько раз растерянно моргнула. Самодовольная улыбка медленно исчезла с её губ.
— То есть как это не пойдёшь? Татьяна, ты, видно, не расслышала. У мальчика долги. Деньги нужны уже послезавтра.
— Я всё услышала, Наталья. И поняла тоже всё. У Дмитрия долги. У тебя, как ты говоришь, давление. Андрею урезали зарплату. А у меня — моя пенсия. Личная. Заработанная мной. И я не собираюсь отдавать из неё ни единой гривны, чтобы оплачивать чужую дурость и чужое желание пустить пыль в глаза.
Андрей резко дёрнулся на стуле, будто его толкнули.
— Тань… ты чего так? Жалко стало? Мы же вернём потом. Вот Дмитрий поднимется, дела пойдут…
— Когда именно он поднимется, Андрей? — Татьяна Павловна подошла ближе к столу и опёрлась ладонями о край. — Ему двадцать два. Он нигде толком не учится, хватает случайные подработки, но при этом покупает машину за восемьсот тысяч гривен, чтобы казаться важным перед девочками. А ты, взрослый здоровый мужчина, вместо того чтобы объяснить сыну, что за свои поступки отвечают самому, приходишь к сестре-пенсионерке и просишь её тянуть на себе твоего ребёнка. Тебе самому от этого не неловко?
На лице Натальи выступили багровые пятна. Она с таким скрипом отодвинула стул, что тот едва не опрокинулся, и вскочила.
— Да кто ты такая, чтобы нас поучать?! — сорвалась она, голос её сразу стал высоким и резким. — Сидит тут над своими сбережениями, будто над кладом! Мы к ней по-человечески, по-семейному пришли, а она уже куском хлеба попрекает! Татьяна, ты эти деньги с собой в могилу не унесёшь! Ты одна живёшь, кроме нас у тебя никого нет! Заболеешь — кто к тебе прибежит? Кто воды подаст? Кто вообще тебя потом хоронить будет?
— Наталья, хватит, — глухо сказал Андрей, пытаясь остановить жену, но та уже разошлась и не слышала его.
— Нет, не хватит! Я правду говорю! Старая эгоистка! Всю жизнь только о себе и думала! С матерью ты нервы мотала, теперь нам мотаешь! Родному племяннику пожалела какие-то деньги, будто он тебе чужой!
Татьяна Павловна стояла прямо и молча слушала этот поток злобы. Слова Натальи больше не ранили её. Внутри не было ни обиды, ни желания оправдываться. Только тяжёлая, холодная усталость и неприятное чувство, будто в чистую комнату занесли грязь на подошвах.
Когда Наталья наконец замолчала, шумно втягивая воздух, Татьяна Павловна спокойно подняла руку и указала на прихожую.
— Дверь там. Одевайтесь и уходите.
— Вот значит как?! — Наталья схватила сумку со стула. — Ну и сиди тогда одна со своими накоплениями! Давись ими! Андрей, пошли! Чтобы я ещё раз переступила этот порог — да никогда в жизни!
Она почти бегом вылетела из кухни. В коридоре тут же зашуршали куртки, сердито звякнули ключи, что-то стукнуло о стену. Андрей задержался у дверного проёма. Он мялся, переступал с ноги на ногу и никак не решался посмотреть сестре в глаза.
— Тань… ну ты всё-таки слишком резко. Мы же всё-таки родные.