— Ты это всерьёз? — у Валерии сорвался голос, а пальцы так крепко сжали край кухонного стола, будто только он удерживал её на ногах. — Ты правда предлагаешь забрать её к нам? Вот так, сейчас? Андрей… я…
Андрей снял куртку и кинул её на стул резким движением, словно вместе с тканью мог сбросить с себя тяжесть разговора.
— А что, Лер? Ей всего три месяца. Она… осталась совсем одна. А нам ведь тоже нужно кого-то любить, понимаешь? У нас есть где жить, есть работа, мы справимся. И я знаю: ты будешь счастлива. А для меня это главное. Самое главное, — он посмотрел на неё прямо, без привычных шуток и попыток уйти от серьёзного.
Валерия молчала и словно видела перед собой незнакомого человека. Это был её муж. Тот самый Андрей, который ещё недавно ворчал, что даже котёнок в доме — лишняя морока: мол, кто будет убирать лоток, пока он на смене? И теперь этот же человек стоял посреди кухни и говорил о младенце так, будто решение уже давно созрело и осталось только произнести его вслух.
У Валерии внутри всё болезненно сжалось. Не от ужаса — от надежды. От той самой, которую она столько раз запрещала себе впускать, потому что каждый раз потом было невыносимо больно.
«Не верь, — шептало где-то глубоко внутри. — Не верь снова. Не верь».
Но она всё равно верила. Потому что без этой веры давно бы уже не выдержала.
Они с Андреем жили в обычном спальном районе, в старой панельной девятиэтажке. По вечерам лифт там гудел, будто сердитое животное, а в подъезде смешивались запахи влажных вымытых ступеней и жареной картошки из соседских квартир. Валерия трудилась администратором в частной клинике: держала в голове расписание врачей, выслушивала претензии пациентов, успокаивала тех, кто плакал у стойки, и по сто раз за день повторяла: «Понимаю, но доктор немного задерживается». Андрей работал в автосервисе. Вечно с тёмными от масла руками, с усталым взглядом, но всё равно находил силы обнять её и сказать: «Ничего, малыш, прорвёмся. Нужно ещё чуть-чуть потерпеть».
И теперь это их «прорвёмся» вдруг должно было вместить ещё и крошечную девочку, которую они решились удочерить.
Пятнадцать лет они ходили по кабинетам, сдавали анализы, ловили нужные дни, изучали графики, цеплялись за показатели и верили каждому новому назначению. А потом пожилой гинеколог с седыми висками, которому Валерия, кажется, уже порядком надоела своими вопросами, произнёс почти буднично:
— У вас не получится. Организм… он будто сам поставил точку. Как если бы решил: достаточно. Дальше — только чудо. Либо Бог даст, либо нет.
Тогда она не разрыдалась. Просто вышла на улицу, опустилась на лавочку возле поликлиники и долго смотрела, как голуби дерутся из-за куска батона. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Вот и всё. Теперь можно больше не ждать».
А спустя полгода Андрей вернулся домой и сказал: «Есть один вариант».
Когда Валерии впервые позволили взять Полину на руки — именно так звали малышку, — она сначала даже испугалась. Девочка казалась невероятно маленькой, почти нереальной, будто принесённой из какого-то другого мира. Тёплая, живая, она пахла молочной смесью, влажными пелёнками, детской присыпкой и чем-то тонким, неуловимым — словно самой жизнью.
И в тот миг Валерия вдруг ясно поняла: она не отдаст её. Ни через неделю, ни через месяц. Никогда. Никому.
Полина росла тревожным ребёнком. Ночи растягивались бесконечно, как тугая резина. Когда у неё начали резаться зубки, Валерия часами ходила с ней по кухне, укачивала, прижимала к себе и шептала какие-то бессвязные слова, потому что все колыбельные, казалось, забылись ещё в её собственном детстве. Андрей в такие минуты тоже поднимался и выходил из комнаты, чтобы перевести дыхание.