Он добрался до поликлиники ещё засветло и стал ждать у служебного выхода, прячась в тени голых тополей.
Светлана появилась около половины шестого. Пальто на ней было всё то же, скромное, без всяких украшений, зато сверху она аккуратно накинула яркий платок. Лицо за эти месяцы будто разгладилось и посвежело, а в глазах появилась тихая уверенность. В одной руке она держала небольшую авоську с продуктами.
— Светлана, — негромко окликнул её Артём.
Она замедлила шаг и всмотрелась в густеющие сумерки. Тогда он вышел из-под деревьев в круг света от фонаря.
За это время он заметно сдал. Рукава куртки залоснились и потемнели от грязи, под глазами обозначились тяжёлые синеватые круги, на лице проступила неряшливая щетина. Он неловко переступал с ноги на ногу в старых, сбитых ботинках и держал ладони глубоко в карманах — почти так же, как в тот самый ноябрьский вечер.
— Здравствуй, Артём, — произнесла Светлана ровно. — Ты хотел поговорить?
— Свет, ну сколько можно сердиться? — затараторил он, стараясь улыбнуться виновато и жалобно, той самой улыбкой, от которой раньше у неё болезненно сжималось сердце. — Уже три месяца прошло. Мама успокоилась. Да, характер у неё непростой, ты ведь сама знаешь, но она отходчивая. Вчера сама сказала: пусть возвращается, только чтобы в доме был порядок. Поехали домой, а? Сейчас машину остановлю.
Светлана смотрела на него и вдруг с удивительной ясностью поняла: внутри ничего не дрогнуло. Ни прежней боли, ни злости, ни желания оправдываться. Перед ней стоял усталый, помятый, совершенно посторонний мужчина, почему-то уверенный, что пришёл великодушно её простить.
— Отходчивая? — тихо повторила она. — А я, Артём, не забыла. Ни одного её слова не забыла. И то, как ты молчал, тоже помню.
— Опять ты за своё! Молчал, молчал… — в его голосе сразу прорезалась знакомая раздражённая обида. — А что я должен был делать? Меня с двух сторон рвали! Думаешь, мне легко было? В квартире черт-те что творится, поесть нормально нечего, мать каждый день давление меряет и скорую вызывает. Ты моя жена, ты обязана семью держать, дом беречь! Ну сорвались тогда, ну наговорили лишнего — с кем не случается? Собирай свои пожитки из той каморки и возвращайся.
Светлана перехватила сумку поудобнее. Влажный февральский воздух пах подтаявшим снегом, мокрым асфальтом и чем-то почти весенним. Издалека донёсся металлический звон трамвая — шестого, того самого, что шёл прямо до конечного кольца.
— Я не поеду с тобой, Артём, — сказала она спокойно, но так твёрдо, что спорить с этим было бессмысленно.
— Как это не поедешь? — он растерялся настолько, что даже вытащил руки из карманов. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Тебе тридцать лет. Кому ты одна нужна будешь? Так и станешь всю жизнь по чужим углам таскаться да в больничной грязи возиться? Я ведь нормально пришёл, по-человечески!
— Я нужна себе, — ответила Светлана. — А заявление на развод я подала ещё на прошлой неделе. Повестку получишь по почте.
После этих слов она развернулась и направилась к остановке. Шла обычным шагом — не ускоряясь, не оглядываясь, не показывая, что слышит его.
— Светлана! Подожди! Ты ещё пожалеешь! — кричал Артём ей вслед.
Но его голос растворялся в вечернем шуме: в гуле автобусов, в шорохе шин по мокрой дороге, в плеске талой воды под колёсами проезжающих машин.
Трамвай подошёл почти сразу. Светлана поднялась в вагон, приложила проездной к валидатору и устроилась у окна на старом деревянном сиденье. Вагон дёрнулся, звякнул на стрелке, застучал колёсами и медленно покатился через город, уже зажигающий вечерние огни.
В её сумке лежали свежий батон, пачка творога и маленький кулёк карамелек — тех самых, которые так любила Лидия Сергеевна. Дома её ждало тепло. На подоконнике в майонезной баночке уже пробивались зелёные стрелки лука, на столе оставалась раскрытая книга, а впереди была жизнь. Простая, небогатая, местами тяжёлая — зато своя. И по-настоящему свободная.