— А при том, — Тамара Сергеевна чуть подалась ко мне через стол, — что ребёнок берёт из семьи всё без разбора. И если у человека в роду что-то не так, оно потом вылезает. Я не хочу, чтобы мои внуки росли похожими неизвестно на кого. У тебя с Дмитрием, я вижу, не любовь, а какая-то договорённость. Ребёнок это тоже чувствует. Матвей мне не родной. В нём нет ни моей крови, ни той близости, которая должна быть. Ты для меня чужая, и он такой же чужой.
Я молча смотрела на неё и не могла поверить, насколько буднично она это произносит. Не повышала голоса, не нервничала, не пыталась смягчить сказанное. Просто выкладывала передо мной свои мысли так, словно обсуждала покупки на завтра.
— Вы сейчас серьёзно это говорите? — наконец выдавила я.
— Абсолютно серьёзно, — без тени сомнения ответила она. — Я тебя никогда не принимала и не полюбила. И Матвея тоже. Для меня он посторонний ребёнок. Зачем мне играть роль? Хотя, если ты перестанешь устраивать сцены и начнёшь нормально приезжать, я могу делать вид, что всё в порядке.
— То есть, по-вашему, я должна привозить к вам сына, чтобы вы изображали из себя любящую бабушку?
— А чего ты ожидала? — Тамара Сергеевна откинулась на спинку стула, будто разговор её уже утомил. — Я человек немолодой, переделывать себя не собираюсь. Хочешь сохранить общение — принимай меня такой. Не хочешь — не приезжай.
Я поднялась не сразу. Сначала медленно выпрямилась, потом взяла сумку, будто каждое движение требовало усилия.
— Спасибо, что сказали прямо, — произнесла я. — Я это хорошо запомню.
После этих слов я вышла в коридор, натянула обувь и закрыла за собой дверь её квартиры.
Дмитрию я звонить не стала. Не было сил объяснять это по телефону, слышать недоверие, оправдания, привычное: «Ты всё преувеличиваешь». Я вернулась домой, поставила чайник, заварила себе чай и села за кухонный стол. Чашка стояла передо мной, а я смотрела мимо неё, в стену, не делая ни глотка.
Когда Дмитрий пришёл, я дождалась, пока он снимет обувь, и сказала:
— Я сегодня была у твоей матери. Она сказала, что не любит ни меня, ни Матвея. Сказала, что я ей никто и он ей никто. Что наш брак не по любви. Что Матвей для неё чужой ребёнок и что притворяться она готова только ради вида.
Он даже не удивился как следует. Снял куртку, повесил её на крючок и устало поморщился.
— Опять начинается, — бросил он. — Мама такого сказать не могла. Ты всё перекручиваешь.
— Она сказала именно это, — повторила я. — При мне. Спокойно. Почти дословно.
— Может, она имела в виду совсем другое. Ты же постоянно ищешь, на что обидеться.
— Я ничего не ищу, — я поднялась и подошла ближе. — Я хочу, чтобы ты поехал к ней вместе со мной и сам спросил. Пусть она повторит это при тебе. Чтобы ты наконец услышал всё своими ушами.
Он посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что он сомневается. Но эта секунда быстро прошла.
— Я никуда не поеду, — сказал он. — Не собираюсь раздувать скандал. Просто ездите к ней пореже, и всё.
— Я вообще больше к ней не поеду, — ответила я. — И Матвея не повезу.
— Ну и не вези, — Дмитрий пожал плечами. — Твоё дело.
Он ушёл в комнату. Через минуту я услышала звук телевизора. А я осталась на кухне рядом с остывшим чаем и вдруг совершенно ясно поняла: он мне не верит. Он решил, что я всё придумала. И если когда-нибудь мне понадобится его поддержка, он всё равно выберет не меня.
Спустя несколько дней я услышала, что Матвей начал запинаться. Сначала это было едва заметно, всего на отдельных звуках. Но материнское ухо не обманешь. Особенно когда он вечером рассказывал мне о садике.
— Ма-ма, а у н-нас сегодня был… — он вдруг застыл на этом «н», испугался, сглотнул и только потом закончил: — был праздник.
Я присела перед ним на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Сынок, ты переживаешь из-за чего-то?
— Н-нет, — он быстро мотнул головой. — Я просто… не знаю. Иногда слово не получается сказать.
— А когда так началось? — осторожно спросила я.
Матвей опустил взгляд на свои пальцы.
— Н-не знаю. Наверное, после того, как бабушка сказала, что я н-не родной.
У меня внутри будто что-то оборвалось. Я обняла его крепко, а он прижался ко мне и заплакал тихо, почти беззвучно, будто боялся даже плакать громко.
— Ма-ма, — прошептал он, — почему я не родной?
— Потому что она сказала глупость, — ответила я, гладя его по волосам. — Ты мой сын. Папин сын. Ты наш родной, самый настоящий. И это единственное, что имеет значение.
Но я понимала: одних моих слов уже мало. Он услышал то, что не должен был слышать. Он запомнил эту фразу, она застряла в нём, как заноза. И просто так не исчезнет.
На следующий день я записалась к психологу в детском саду. Специалист внимательно выслушала меня, потом поговорила с Матвеем и сказала, что у ребёнка явная реакция на стресс, связанный с отвержением. Ему нужно убрать источник боли и вернуть ощущение защищённости.
— Если бабушка его отвергает, не водите его туда, — сказала психолог. — Для ребёнка это травмирующая среда.
Я молча кивнула.
Когда я вышла из кабинета, решение уже было принято окончательно. Матвей больше никогда не поедет к Тамаре Сергеевне. Никогда. Она сама вычеркнула себя из его жизни. А я не собиралась заставлять сына страдать только потому, что взрослый человек решил быть жестоким.
Я достала телефон и написала Дмитрию: «Психолог сказала, что проблемы с речью у Матвея начались из-за сильного стресса. Я больше не повезу его к твоей матери. Если считаешь нужным — вези сам. Но я участвовать в этом не буду».
Он прочитал сообщение, но не ответил.
Я убрала телефон и пошла к сыну. Матвей сидел на ковре и собирал конструктор. Я опустилась рядом и стала помогать ему подбирать детали. Мы почти не разговаривали, но это молчание было тёплым, спокойным. И впервые за долгое время я почувствовала, что делаю именно то, что должна: защищаю своего ребёнка.
Прошло три недели. Я не писала свекрови, не приезжала к ней и не отвечала на её сообщения. Она звонила дважды, но я сбрасывала вызовы. Матвей стал запинаться меньше. Не совсем перестал, но заметно реже. Психолог сказала, что после устранения стрессового фактора улучшение — хороший знак.
Я и сама видела перемены. Сын становился спокойнее. Перестал втягивать голову в плечи, начал чаще смеяться, снова рассказывал о садике без того испуганного напряжения, которое появилось после визита к бабушке.
Дмитрий всё это время ходил мрачный. Тему своей матери он не поднимал, но по его лицу было видно: злится. Однажды вечером, когда мы уже легли спать, он вдруг сказал:
— Мама звонила. Спрашивала, когда вы к ней приедете.
— И ты сказал, что мы не приедем? — спросила я.
— Я сказал, что ты злая и упрямая. И что она ничего плохого не сделала.
Я села на кровати и посмотрела на него. Дмитрий лежал боком, отвернувшись к стене, будто заранее не хотел видеть моего лица.
— Дмитрий, твоя мать сказала мне прямо, что Матвей ей не родной. Что я ей никто. Что наш брак не по любви. А потом добавила, что меняться не собирается и если нам что-то не нравится, можем не приезжать. Ты это слышал? Нет. Ты даже не захотел проверить. Ты просто сразу встал на её сторону.
— Мама не могла так сказать, — глухо повторил он.
— Могла. И сказала, — я говорила ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я больше не повезу Матвея туда, где его унижают и не любят. Хочешь — забирай и вези сам. Я больше этого делать не стану.
Он ничего не ответил.
Я снова легла и долго смотрела в потолок, понимая, что между нами стало ещё больше пустоты.
Через неделю у Тамары Сергеевны был юбилей — шестьдесят пять лет. Она пригласила всех: нас, Наталью с детьми, родственников со стороны мужа, знакомых. Дмитрий заявил:
— Я могу поехать один, если ты так не хочешь. Но тебе всё равно надо прийти. Хотя бы для приличия.
— Я приду, — спокойно сказала я. — Но без Матвея.
— Снова за своё? — он резко поднялся, пальцы сжались в кулаки. — Ты хочешь выставить меня перед всей роднёй идиотом?
— Я хочу уберечь своего сына, — ответила я. — А ещё я приду и скажу всё, что думаю.
Дмитрий долго смотрел на меня тяжёлым взглядом, потом раздражённо махнул рукой и вышел из комнаты.
На юбилей я пришла одна. Выбрала тёмное платье — сдержанное, без лишней праздничности. В руках я держала подарок.