Она и сорняки выдёргивала, и смородину собирала, а потом мы вдвоём стояли на кухне у тазов, варили варенье и напевали старые песни. Тогда дача была не местом, откуда вывозят всё подчистую, а нашим общим делом, нашей летней радостью.
Я снова раскрыла тот самый блокнот и стала листать его назад, к прежним годам. Вот запись пятилетней давности: «Игорь помог собрать парник». Чуть дальше, четыре года назад, ещё до похорон Геннадия: «Наталья посадила рассаду, обедали все вместе». А потом будто ножом отрезало. Пустые строки, редкие мои пометки: полить, прополоть, подвязать, убрать. Год сменял год, страницы шли одна за другой, и везде — только мой почерк. Я одна.
После смерти отца их помощь словно закончилась вместе с ним. Как будто Геннадий унес из этого дома не только своё тепло, но и что-то важное, что держало нас всех рядом. Дача осталась. Земля осталась. Я осталась. А те руки, которые раньше тянулись помочь, теперь приезжали только за тем, чтобы забрать.
Я сидела, держа блокнот на коленях, и всё перелистывала его туда-сюда. И тогда впервые по-настоящему испугалась: сколько я ещё выдержу такой жизни? Мне шестьдесят один. Спина уже не гнётся, как прежде, сердце время от времени даёт о себе знать. Иногда так прихватит, что я прямо на грядке опускаюсь на корточки и сижу, пока дыхание не вернётся.
А если однажды совсем не смогу подняться? Кто тогда польёт? Кто выкопает? Кто банки закроет? Никто. Приедут, увидят сухие плети, пожмут плечами, вздохнут для вида — и поедут в магазин за солёными огурцами. Вот и вся забота.
В сентябре стало ещё тяжелее на душе.
Картошку я убирала в одиночку. Накопала двенадцать мешков. Каждый мешок тянула к сараю сама, на старенькой скрипучей тачке, надрывая спину и ругая себя за упрямство. К вечеру поясница будто камнем становилась. Я натирала её резкой пахучей мазью, ходила по пустому дому и охала, стараясь не стонать слишком громко, хотя слышать меня всё равно было некому.
И вот в один из дней явились все сразу. Сын, дочь, внуки, зять, сноха — целый семейный отряд у калитки. Такое случалось редко, чтобы оба ребёнка выбрались ко мне в один день.
Я, конечно, обрадовалась. Не буду кривить душой. С утра закрутилась на кухне: борщ поставила, пироги с капустой испекла, салатов нарезала. Стол получился полный, праздничный. Все сидели, разговаривали, смеялись, дети с визгом носились между яблонями. И у меня внутри на какое-то время оттаяло: вот же она, семья. Все рядом, все за одним столом. Ради таких мгновений, наверное, и терпишь всё остальное.
Но стоило начаться сборам, как это тепло словно сквозняком выдуло.
Игорь пошёл к сараю. Я выглянула следом — и замерла. Он без всяких разговоров таскал мешки с картошкой к машине и укладывал их в багажник. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый.
— Сынок, — тихо сказала я, — оставь мне хоть что-то. Мне ведь тоже зиму пережить надо, до весны дотянуть.
Он даже не смутился.
— Мам, я всего пять заберу. Тебе семь останется. Ты же одна, куда тебе больше? Нормально хватит.
Семь мешков из двенадцати. А ведь Наталья тоже, как обычно, без своей доли не уедет.
И если бы дело было только в картошке да банках. В тот же день Наталья как бы невзначай сказала:
— Мам, ты не смогла бы Софии на зимний комбинезон немного подкинуть? Ну, тысячи две гривен. У нас сейчас с деньгами тяжеловато, дела просели.
Две тысячи. При моей пенсии чуть больше пяти с половиной тысяч гривен. После того как я уже отдала ей столько продуктов, что им на ползимы хватило бы. Я молча пошла в комнату, открыла шкатулку и достала деньги, которые откладывала на новые очки. Старые уже давно не подходили: буквы плыли, глаза уставали, всё передо мной расплывалось мутным пятном.
Отдала.
— Спасибо, мамочка, ты у меня самая лучшая! — Наталья чмокнула меня в щёку, сунула купюры в кошелёк и даже не пересчитала.
А очки я себе так и не купила. Не до того стало.
Потом я заметила, что Наталья спустилась в погреб. Захожу — а она уже стоит возле полок и перекладывает банки в ящик. Десять штук. Пятнадцать. Потом ещё. Только крышки позвякивают одна о другую.
— Наташ, тебе зачем столько? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— Мам, ну у меня же София маленькая, ей зимой витамины нужны. А ты себе ещё наделаешь. Лето длинное было, урожая вон сколько.
И тут в погреб заглянул зять. Улыбается, будто шутку хорошую придумал, и говорит:
— Лариса Петровна, вы бы на следующий год клубники побольше посадили. В этом сезоне как-то мало получилось, нам до конца не хватило.
Мало получилось. У меня. Не хватило им.
Я стояла на ступеньках погреба и смотрела на них. На сытых, довольных, оживлённых. На их полные сумки, коробки, ящики. На мою картошку, уже сложенную в чужие багажники. На мои банки, которые уезжали в чужие кладовки. И вдруг всё стало предельно ясным, до боли в глазах.
Для них я больше не мать. Я — бесплатный магазин за городом. Такой, куда можно подъехать на машине, открыть багажник, набрать всё, что понравится, и уехать, не оставив ни гривны. И даже нормального спасибо на прощание не сказать.
У меня внутри будто лёд разлился. Пальцы сами сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони.
Но и тогда я ничего не сказала. Снова проглотила. Снова промолчала. Потому что дети рядом, потому что вроде бы семейный день, потому что не хотелось устраивать ссору при внуках и портить всем настроение.
Вечером они уехали. Обе машины были забиты под самую крышку. Я стояла на крыльце и махала им вслед, пока они не скрылись за поворотом просёлочной дороги. Потом вернулась в дом, в тишину, в холодные стены, и впервые за много месяцев разрыдалась.
Даже не столько от обиды. Скорее от одиночества, которое вдруг накрыло меня целиком, как ледяная вода. Весь день мои дети были рядом. А ощущение осталось такое, будто их и не было вовсе. Понимаете?
До полуночи я просидела на кухне. Смотрела в темноту за окном и считала. Часы, проведённые на грядках. Деньги, вложенные в семена, рассаду, удобрения, крышки, сахар. Банки на полках. Бесконечные приезды, после которых дом пустел ещё сильнее. И тот пирог, что так и остался нетронутым на столе, потому что все наелись, засуетились и стали собираться по домам. И свою руку, которой я махала вслед, пока она не занемела.
А благодарности — ни капли. Пусто.
Последней каплей оказался звонок в начале октября.
Я уже собиралась закрывать дачу до весны. Потихоньку перевозила вещи в городскую квартиру, перебирала тёплую одежду, снимала занавески, проверяла замки. И тут зазвонил телефон. На экране высветилось имя Натальи.
— Мам, привет! Слушай, мы в субботу к тебе заедем, уже с Игорем договорились. Надо погреб подчистить, посмотреть, что там ещё из заготовок осталось. И ты, кстати, грибы солила? Опята мариновала? Тогда привези их в город, мы у тебя заберём.
Я держала телефон у уха и молчала. А она всё продолжала тараторить, даже не замечая, что я не произношу ни слова.