— Мам, почему ты огурцов так мало закатала? Нам ведь на зиму запас нужен.
Игорь стоял возле погреба, держа в руке пустую спортивную сумку, и глядел на меня с таким видом, словно я перед ним в чём-то провинилась. Как будто погреб принадлежал ему, банки тоже его, и это он всё лето стоял на грядках, сгибался над землёй, поливал, полол, собирал урожай. А я в тот момент только выпрямилась после работы на огороде: спину так резко прихватило, что боль отдала чуть ли не в затылок. Я даже сразу не нашлась, что сказать.
Дача досталась нам с покойным мужем давно — двадцать семь лет мы здесь всё обустраивали. Геннадия нет уже четыре года. И все эти четыре года я тяну участок одна: сажаю, рыхлю, поливаю, таскаю ведра, стерилизую банки, стою у плиты до поздней ночи. А дети приезжают. Приезжают легко и нарядно: с пустыми сумками, с улыбками, с хорошим аппетитом.
— Сынок, я за лето восемьдесят банок огурцов закрыла, — ответила я негромко. — Сколько же тебе надо?
— Ну хотя бы половину. У нас семья всё-таки. Матвей огурцы обожает.
Половину. Сорок банок.
Сорок банок, которые я крутила в августовскую духоту, по три часа не отходя от плиты, когда пот стекал в глаза, а в кухне от пара было не продохнуть. Я посмотрела на его ухоженные руки, на новые белые кроссовки, и внутри у меня что-то медленно поднялось. Не сразу, а будто вода весной в реке — тихо, тяжело, неумолимо.
Тогда я промолчала. Просто открыла погреб и вынесла ему огурцы. Игорь аккуратно сложил банки в сумку, огляделся, будто проверял список покупок, и как бы между делом спросил:
— Мам, а маринованные помидоры есть? Жена просила.
Помидоры тоже нашлись. Я отдала и их. Он уехал довольный, а я осталась посреди двора с пустыми руками и странной тяжестью где-то под рёбрами.
Началось всё не в тот день. Если честно, началось оно давно, просто я раньше не вела счёт. А надо было. Очень надо.
Детей у меня двое. Сын Игорь, ему тридцать шесть, работает менеджером в компании, машина у него в кредит, квартира — в ипотеку. Дочь Наталья, ей тридцать три, занимается своим небольшим делом: делает маникюр на дому. У неё муж и дочка Софийка, пять лет. У Игоря растёт сын Матвей, он недавно пошёл в школу.
Дети у меня неплохие, не стану лукавить. Я их любила всегда и сейчас люблю. Только в последние годы эта любовь стала какой-то кривой, односторонней. Я отдаю — а меня просто берут и используют.
Считать я начала в июне. Даже сама толком не поняла почему. Может, накопилась усталость. Может, терпение подошло к краю. Однажды вечером я села на крыльцо, достала старый блокнот, куда записываю, что и когда посадила, чем подкормила, когда поливала, и стала перелистывать страницы.
И вот какая картина у меня сложилась.
За сезон я вкладываю в участок примерно 7 200 грн. Семена, рассада, удобрения, плёнка для парника, солярка для генератора, когда электричество отключают на полдня. Семь тысяч двести гривен из моей пенсии. А пенсия у меня около 5 600 грн. То есть каждое лето на грядки уходит больше моего месячного дохода.
На даче я работаю в среднем часов по тридцать в неделю. Прополка, полив, подвязка, сбор, переборка, закрутки. С мая по сентябрь набегает около шестисот часов. Шестьсот часов — согнувшись, на корточках, с тяпкой, лейкой и ведрами, под жарким солнцем, когда голова гудит, а руки к вечеру не разгибаются.
Но самое интересное началось, когда я посчитала приезды. За одно лето дети с внуками были у меня больше двадцати раз. Почти каждые выходные. И знаете, с чем они уезжали?
С забитыми багажниками.
Игорь грузил картошку мешками. Наталья увозила банки ящиками. Зелень, ягоды, кабачки, варенье, мёд, который я покупала у соседа-пасечника, — всё шло с ними. Всё, что я выращивала, собирала, мыла, чистила, варила и закатывала своими руками. Обычно они приезжали в субботу к обеду. Я к их приезду уже всё приготовлю, стол накрою, пирожков напеку, салат нарежу. Они поедят, отдохнут, пройдутся по саду, выберут с веток самое красивое и спелое. А в воскресенье вечером — в машины и домой. С запасами на неделю вперёд.
— Мам, у тебя же всё равно растёт, — говорила Наталья, ставя в багажник уже третий ящик клубники. — Чего добру пропадать?
А я соглашалась. Я же мать. Как своим детям откажешь?
Только однажды в августе я спустилась в погреб за огурцами к ужину — и не нашла их. Тех самых, маленьких, крепких, хрустящих, которые я закрываю по особому рецепту. Рецепт ещё от свекрови остался, царствие ей небесное. Полки стояли почти пустые. А ведь я закатала восемь десятков банок. Восемьдесят штук.
Я стояла внизу с фонариком и пересчитывала остатки. Огурцов — шесть банок. Помидоров — четыре. Варенья почти нет. Компоты вынесли подчистую, ни одной трёхлитровой банки не осталось.
— И куда же всё делось? — произнесла я вслух, глядя на голые полки.
Полки, конечно, ничего не ответили. Но они-то знали ответ. Всё ушло в багажники. За два десятка таких вот «заездов на выходные».
Фонарик в моей руке слегка дрожал. Не от холода. В погребе прохладно всегда, за столько лет я привыкла. Дрожь была от другого чувства, которому я тогда ещё не могла подобрать названия.
Я поднялась наверх, села на табурет в летней кухне и долго не двигалась. За окном уже сгущались сумерки. Где-то у соседей надрывалась собака. Чайник давно остыл, а я всё сидела и смотрела в одну точку.
«Ничего, — убеждала я себя. — Это же мои дети. Им нужнее. У них семьи, дети маленькие, расходов полно».
Так я себя и успокоила. В тот раз.
А спустя несколько дней снова заехал Игорь. Один, без жены и без Матвея. Сказал, что оказался неподалёку по работе и решил заскочить. Быстро загрузил в машину пару мешков картошки и минут через сорок уже уехал. Даже чаю нормально не выпил, всё посматривал на часы.
Я стояла у калитки, смотрела ему вслед и думала: когда он в последний раз спрашивал, как я себя чувствую? Интересовался ли моим давлением? Спрашивал ли, как спина после копки?
И не смогла вспомнить. Хоть убей — не смогла.
А ведь когда Геннадий был жив, всё выглядело совсем иначе. Дети приезжали не только поесть и забрать продукты, они действительно помогали. Сын сам брал лопату, копал со мной грядки, носил воду из колодца, не ждал, пока его попросят. Наталья тоже не сидела без дела.