Но стоило мне начать объяснять, что её цифры не имеют ничего общего с реальностью, Наталья Сергеевна лишь нетерпеливо махала рукой. По её мнению, важна была не точность до гривны, а «общая картина», которую она для себя уже составила и менять не собиралась.
Артём в такие минуты обычно исчезал из комнаты под каким-нибудь удобным предлогом. То чай вдруг нужно было заварить, то новости по телевизору включить погромче, словно ведущий с экрана мог перекрыть голос его матери и всё неловкое, что происходило у нас дома. За три года я успела понять: ждать от него защиты бессмысленно. Не потому, что ему было всё равно. Просто страх перед матерью жил в нём с детства и никуда не делся, хотя самому Артёму уже давно исполнилось тридцать шесть.
— Отвечай ей спокойно, и она отцепится, — говорил он после очередного её визита, расстёгивая воротник рубашки и аккуратно вешая галстук на спинку стула.
— Она три года не отцепляется, — возражала я, собирая со стола чашки после чаепития со свекровью.
— Потерпи ещё чуть-чуть. Она же человек в возрасте.
— Человек в возрасте, который записывает мою зарплату в тетрадку, — сказала я и захлопнула дверцу шкафчика куда резче, чем собиралась.
Тридцать шесть звонков за три года. Однажды я действительно пересчитала их — почти автоматически, по своей бухгалтерской привычке фиксировать всё, что можно посчитать. Примерно раз в месяц, если не брать в расчёт несколько пропущенных раз, когда Наталья Сергеевна болела или когда мы с Артёмом куда-то уезжали. И каждый разговор шёл по одному и тому же кругу: сколько начислили, почему именно столько, откуда появилась премия, отчего сумма меньше, чем в прошлый раз.
Она не ограничивалась простым любопытством. Наталья Сергеевна сравнивала мои ответы с тем, что было записано у неё раньше, и тут же озвучивала собственные выводы. Иногда — при нас с Артёмом. А иногда и при других родственниках или знакомых, которым не повезло оказаться рядом.
— В прошлом году в эти числа у тебя выходило больше, — заметила она однажды на дне рождения Артёма, когда за столом сидели ещё пять человек, в том числе его бывшие коллеги. — Премию урезали?
За столом сразу стало тихо. Гости переглянулись и уставились на нас с тем особым интересом, который появляется у людей, внезапно попавших в центр чужой семейной неловкости. Артём покраснел так, что у него даже уши стали алыми, и поспешно заговорил о ремонте у соседей сверху. Я же сидела с вилкой в руке и ощущала, как лицо горит, а внутри поднимается ледяная злость. Как обычно, я проглотила её вместе с кусочком торта.
После того вечера я почти две недели не хотела с ней разговаривать. На звонки отвечала сухо, коротко, без лишних слов. Но Наталья Сергеевна будто вообще не заметила перемены. В день зарплаты она позвонила снова — тем же тоном, с теми же вопросами, словно моё молчание было чем-то вроде пасмурной погоды: неприятно, но внимания не заслуживает.
Новый этап начался из-за телефона. Наталья Сергеевна разобралась в банковском приложении Артёма. Когда-то он сам показал ей, как смотреть остаток на её карте, чтобы она лишний раз не ходила в отделение. Она быстро запомнила, где что находится, и однажды за ужином предложила «для удобства» установить такое же приложение себе и подключиться к нашей семейной группе. По её словам, её знакомые так контролировали расходы и ничего плохого в этом не видели.
— Мам, это же наш личный счёт, — растерянно сказал Артём, когда она достала телефон и принялась искать нужный пункт в настройках.
— Да понимаю я, понимаю, — отозвалась она, не отрываясь от экрана. — Просто так всем будет проще. Не придётся каждый раз звонить и уточнять.
Она говорила уверенно, как человек, который уже принял решение и теперь просто ждёт, когда остальные перестанут сопротивляться.
— Нет, — сказала я и забрала у неё из рук телефон Артёма. — Никаких общих групп не будет.
Наталья Сергеевна медленно подняла на меня глаза. Так смотрят не на взрослого человека, а на подчинённого, который вдруг позволил себе спорить.
— Не понимаю, что можно скрывать, если у вас всё честно, — наконец произнесла она и убрала свой телефон в сумку.
— Речь не о честности, — я старалась держать голос ровным, хотя внутри уже всё кипело. — Речь о том, что это наши деньги.
— Ирина, ты слишком болезненно реагируешь на самые обычные вопросы, — сказала она и тут же повернулась к сыну, словно меня в комнате больше не существовало. — Артём, объясни жене, что я вам зла не желаю. Я просто хочу, чтобы у вас всё было нормально.
Артём ничего не ответил. Он опустил взгляд и начал рассматривать узор на скатерти, будто там вдруг появилось что-то невероятно важное. Этот эпизод почему-то врезался мне в память сильнее многих других. Тогда я особенно ясно почувствовала: муж снова выбирает молчание, хотя речь идёт не только обо мне, но и о его собственном счёте, его личных границах, его взрослой жизни.
Через несколько дней Наталья Сергеевна вернулась к этой теме уже по телефону. Спросила, не изменила ли я мнение насчёт группы для контроля расходов. Я ответила, что нет. Разговор закончился её тяжёлым недовольным вздохом и коротким:
— Ну, как знаете.
После этого звонить она стала чаще. Уже не только в день зарплаты. Наталья Сергеевна могла набрать среди месяца и поинтересоваться, не случились ли у нас какие-то незапланированные траты, не оформляли ли мы кредит, вовремя ли внесли платёж по ипотеке. Каждый её звонок начинался с денег и почти всегда к деньгам возвращался, будто других тем для общения у неё не осталось.
— Наталья Сергеевна, у нас всё в порядке, правда, — повторяла я снова и снова, стараясь не срываться и говорить максимально спокойно.
— Я ведь не из вредности спрашиваю, — неизменно отвечала она. — Я за сына переживаю.
В такие моменты Артём часто находился рядом, на кухне. Он слышал мои реплики, понимал, с кем я разговариваю, но трубку у меня не забирал. Ни разу не сказал матери сам, что поводов для тревоги нет и что наши финансы — это наша зона ответственности. Иногда мне казалось, что ему просто удобнее переложить эти объяснения на меня. На невестку, которой, по негласным семейным правилам, возражать свекрови было сложнее, чем родному сыну.
Однажды вечером, после особенно долгого и выматывающего разговора, я положила телефон на стол и ещё несколько минут смотрела на потемневший экран. Внутри было странное тяжёлое чувство, будто каждый месяц туда добавляли по камню, и теперь я уже не понимала, сколько ещё смогу это носить.
Артём вошёл на кухню, заметил моё лицо и остановился у двери.
— Что случилось?
— Ничего нового, — устало сказала я. — Снова спрашивала про кредиты.
— Она успокоится, — произнёс он, доставая из шкафчика чашку.
— Артём, она не может успокоиться уже три года, — я провела пальцами по переносице и почувствовала знакомую тупую усталость за глазами.