— Дмитрий звонил, — спокойно ответила Светлана.
— Уже успел?
— Ещё как. Минут десять орал так, будто я у него дом отобрала.
Марина Сергеевна встревоженно сжала пальцы.
— Свет, если я тебя во всё это втянула…
Сестра молча стянула куртку, повесила её на спинку стула и только потом повернулась.
— Не начинай. Я ему сразу сказала: пока ты жива, решать, что будет с этой дачей, можешь только ты. А если когда-нибудь её и продадут, деньги должны пойти тебе — на нормальную старость, а не кому-то в удобство.
Марина Сергеевна прикрыла лицо ладонями.
— Может, я всё-таки слишком резко поступила?
Светлана опустилась рядом.
— Марина, ты всю жизнь ходила на цыпочках, лишь бы Дмитрия не задеть. Скажи честно: он хоть раз так же боялся ранить тебя?
Марина Сергеевна не нашлась что ответить.
Через три дня Дмитрий приехал один.
Без Оксаны.
Без автомобиля, забитого ящиками.
Без мешков и деловитого выражения лица.
Он прошёл через незапертую калитку и остановился, увидев мать у картофельной грядки.
— Мам…
Марина Сергеевна медленно разогнулась.
— Здравствуй.
— Можно с тобой поговорить?
— Говори.
Дмитрий долго смотрел себе под ноги, будто слова лежали где-то в земле и их нужно было оттуда выкопать.
— Я повёл себя как последний дурак.
Она промолчала.
— Я почему-то решил… даже не знаю… Ты же мама. Мне казалось, у тебя всегда всё есть. Ты всегда справляешься. Всегда можешь.
— Мне шестьдесят четыре, Дмитрий.
— Я знаю.
— Нет, — тихо сказала она. — Похоже, по-настоящему ты понял это только теперь.
Он сел на перевёрнутое ведро — то самое, на котором она часто отдыхала летом, когда начинала ныть спина.
— После того разговора я всю ночь глаз не сомкнул.
— Из-за дачи?
— Сначала — да, из-за дачи.
Марина Сергеевна криво усмехнулась.
— Ну хоть честно.
Дмитрий провёл рукой по лицу.
— А потом почему-то вспомнил отца. Помнишь, как он заставлял меня таскать здесь доски? Я тогда жутко злился.
— Помню.
— Он сказал мне тогда: «Дом становится твоим не тогда, когда тебе отдают бумаги. А тогда, когда ты сам хоть одну доску для него поднял».
Марина Сергеевна отвернулась. В глазах защипало.
— Правильно он сказал.
Дмитрий поднялся.
— Где лопата?
Она посмотрела на него с недоверием.
— Зачем тебе?
— Картошку копать.
— Один будешь?
— Один.
— А спина твоя?
Сын виновато улыбнулся.
— Ничего. Потерпит.
Он провозился на грядках до темноты. Работал неуклюже, медленно, несколько раз останавливался, разглядывая натёртые ладони, бурчал, что земля тяжёлая, но домой не уехал и помощи не просил.
Когда совсем стемнело, на веранде стояли три набитых мешка.
Марина Сергеевна вынесла чай. Дмитрий сел рядом, усталый, перепачканный, непривычно тихий.
— Мам, я ничего у тебя не прошу, — сказал он.
— Понимаю.
— И дачу обратно на меня не переписывай.
— Я и не собиралась.
Он неожиданно рассмеялся.
И она тоже не удержалась.
Через неделю Дмитрий приехал снова. Потом ещё раз. Уже без громких слов, без требований, без намёков. Просто приезжал и делал то, что нужно.
Оксана почти месяц не показывалась.
А в октябре появилась внезапно. Одна. С небольшим пакетом в руках.
— Можно войти?
Марина Сергеевна молча отошла от двери.
Оксана прошла на кухню и положила на стол новые садовые перчатки.
— Я плохо умею просить прощения.
— Это я уже заметила.
Невестка покраснела.
— Тогда я сказала гадость.
— Какую именно? Их было несколько.
Оксана вдруг коротко рассмеялась, но сразу посерьёзнела.
— Про дачу. Что она всё равно когда-нибудь будет нашей.
Она опустила глаза.
— Простите меня.
Марина Сергеевна долго смотрела на неё, не торопясь с ответом.
— Прощаю. Но забывать не обещаю.
— Я понимаю.
— И ещё кое-что.
— Что?
— Если следующей весной захочешь огурцов, приезжай не с пакетами, а с лопатой.
Оксана кивнула.
— Приеду.
— Посмотрим.
Весной Марина Сергеевна снова открыла дачный сезон.
Только теперь возле сарая стояли уже три лопаты.
Одна — её.
Вторая — Дмитрия.
Третья — Оксаны.
Дарственную Марина Сергеевна отменять не стала. За эти месяцы она окончательно поняла: любить детей — не значит отдавать им без остатка всё, что у тебя есть. Дом, землю, деньги, здоровье, силы и право самой решать, как жить.
Дмитрий тоже менялся не сразу. Бывало, снова забывал позвонить. Иногда обещал приехать к определённому часу и задерживался. Но теперь, прежде чем взять из погреба банку огурцов или мешок картошки, он обязательно спрашивал:
— Мам, можно?
Однажды в августе Марина Сергеевна вышла на крыльцо и замерла.
Дмитрий поливал огурцы.
Оксана собирала помидоры в ведро.
Елена Михайловна сидела в тени под яблоней и чистила чеснок.
У забора стояли пустые вёдра.
Но в этот раз никто не приехал забирать готовый урожай.
Они приехали его выращивать.
Марина Сергеевна подошла к старой скамейке Павла, села, провела ладонью по нагретой солнцем доске и подняла глаза к небу.
— Видишь, Павел? — почти шёпотом произнесла она. — Кажется, до них дошло.
Ветер тихо шевельнул ветви яблони.
И в ту же минуту прямо к ногам Марины Сергеевны в траву упало большое красное яблоко.
Она подняла его, вытерла о подол платья и улыбнулась.
Иногда даже перед самыми близкими нужно закрыть калитку, чтобы они наконец поняли: родство не даёт права жить за счёт чужого труда.