У мамы глаза были воспалённые, налитые слезами. У Ирины — растерянные, будто она всё ещё пыталась понять, что сейчас произошло. Сестра Дмитрия стояла в первом ряду и прижимала ладонь к губам, словно боялась вскрикнуть.
— Этот мужчина, — произнесла я удивительно ровно, сама не ожидая от себя такой твёрдости, — только что отказался жениться на мне. Потому что мой отец, которого я не видела девятнадцать лет и от которого отказалась ещё в шестнадцать, когда-то сломал его семью.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то нервно втянул воздух.
— Я не выбирала, кто будет моим отцом. Не выбирала ни его фамилию, ни отчество, которое получила при рождении. Зато я сама выбрала Дмитрия. Три года назад, в библиотеке, когда он пришёл за Довлатовым. А сегодня он решил, что за поступки моего отца отвечать должна я.
Я медленно стянула с безымянного пальца кольцо — то самое, которое он надел мне полтора года назад. Положила его на стол рядом с букетом и ручкой, к которой он так и не притронулся.
— Теперь решайте сами, — сказала я, глядя уже не на него, а на всех сразу. — Кто из нас поступил нечестно.
И вышла.
Мои каблуки отдавались по коридору РАЦСа сухим, звонким стуком. Ровно, глухо, как отсчёт метронома. Я дошла до лестницы, опустилась прямо на ступеньку, не думая ни о платье, ни о гостях, и вцепилась пальцами в подол. Материя скользила под ладонями — нежная, дорогая, почти невесомая. Семнадцать тысяч гривен. Три месяца поисков и примерок. Семь вариантов, от которых я отказалась. Это я выбрала потому, что Дмитрий однажды сказал: «Ты в нём как героиня из фильма».
Снизу хлопнула входная дверь. Сердце на секунду дёрнулось: он. Сейчас поднимется, скажет что-нибудь, остановит, объяснит.
Но на лестнице появилась Ирина.
— Он уехал, — тихо сказала она. — Его сестра посадила в машину и увезла.
Я только кивнула. Слов не было.
— Воды принести?
— Я хочу снять это платье, — ответила я.
Ирина присела рядом. Так мы и сидели на ступенях РАЦСа: невеста, оставшаяся без жениха, и подруга, которой уже не нужно было произносить поздравительную речь. Из зала тянулся приглушённый шум — гости не расходились. Конечно, не расходились. Им нужно было обсудить увиденное.
Мне было сорок восемь. Несколько минут назад я при всех заставила человека, который бросил меня у стола регистрации, объясниться. Я назвала случившееся своими словами перед сорока семью свидетелями. А потом сняла кольцо и оставила его там, где должна была подписать документ о браке.
И почти сразу перестала понимать, правильно ли поступила.
Может быть, надо было просто развернуться и уйти. Без слов. Без этого публичного разбирательства. Не вынуждать его произносить при людях то, что он, возможно, собирался сказать мне наедине. Может, если бы вокруг не было этих сорока семи взглядов, Дмитрий нашёл бы другие слова. Может, мы сели бы в машину, доехали домой, поговорили вечером или утром — и он понял бы, что я не мой отец.
А может, не понял бы никогда.
С тех пор прошло два месяца. Дмитрий звонил трижды. Я ни разу не ответила.
Не потому, что мне не хотелось услышать его голос. Хотелось — до боли. Почти каждый вечер я брала телефон, открывала его номер, смотрела на экран и снова откладывала мобильный в сторону.
Я просто не представляла, что скажу ему. И ещё меньше понимала, что он может сказать мне.
Свадебное платье по-прежнему висит в шкафу. Я спрятала его в чехол, чтобы не натыкаться глазами на белую ткань каждый раз, когда открываю дверцу. Выбросить не могу — будто рука отказывается. Надеть снова — тем более.
Ресторан вернул сорок восемь тысяч гривен из восьмидесяти. Остальное удержали: продукты уже закупили, зал подготовили. Фотограф отдал весь аванс, даже не стал задавать вопросов. А кольцо так и осталось на столе у регистратора. Я не пошла за ним.
Мама звонит мне каждый день. И каждый раз повторяет одно и то же:
— Это я виновата. Мне надо было рассказать тебе про ту женщину. Про ту семью. Я знала, что у него были дети. Я всё знала.
Я отвечаю:
— Мам, ты здесь ни при чём. Виноват Олег. Как и всегда.
Подруги, как водится, разделились.
Ирина убеждена, что я всё сделала верно:
— Он унизил тебя при всех. Значит, пусть при всех и объясняет, почему.
Кристина считает иначе:
— Ты зря вынесла это в зал. Надо было вывести его в коридор, дать остыть, поговорить спокойно. Может, он бы пришёл в себя.
А Татьяна вообще сказала, что часть вины на мне:
— Вы три года были вместе, а ты ни разу не рассказала ему про отца? Он имел право знать.
И, возможно, Татьяна права. Может, за эти три года я действительно должна была однажды сесть напротив Дмитрия и сказать: «Мой отец — Олег. Он плохой человек. Он испортил много чужих судеб. Но я — не он».
Только я этого не сделала.
Потому что почти двадцать лет убеждала себя: отец — это не я. Его фамилия — не моя. Его поступки — не моя ответственность. Мне казалось, если я начну объяснять это каждому мужчине, который появляется в моей жизни, значит, я так и осталась привязанной к Олегу. Значит, так и не смогла отделить себя от него окончательно.
А вышло, что отделиться всё равно не получилось.
Вчера в библиотеку зашёл мужчина лет шестидесяти — седой, немного сутулый, в потёртой старой куртке. Он долго стоял у стойки, потом попросил:
— Посоветуйте что-нибудь серьёзное. Только не мрачное.
Я протянула ему Довлатова.
Он поблагодарил и ушёл, а я ещё долго сидела за стойкой, глядя ему вслед. И именно тогда впервые ясно сформулировала вопрос, который не отпускал меня все эти два месяца.
Дмитрий отказался от меня из-за моего отца. Из-за человека, которого я не видела девятнадцать лет. Из-за фамилии, от которой отказалась в шестнадцать. Из-за отчества, которое вообще никто себе не выбирает.
А я заставила его объясняться при всех, потому что решила: если он публично меня унижает, то и отвечать должен публично.
Он оттолкнул меня за чужие грехи. Но была ли я виновата в том, что молчала? Или виноват он — потому что наказал меня за жизнь, которую прожил не я?