— А мать твоя где сейчас? — спросила она у Дмитрия.
— Где-то в Полтаве живёт, — отозвался он. — С тем самым мужчиной и живёт до сих пор. Уже тридцать шесть лет. Я к ней не езжу. Отец смог простить, а я — нет.
— А он вообще знает, что ты существуешь? — уточнила Светлана.
— Знает. Мать передавала. Только он за все эти тридцать шесть лет ни разу не появился и не сказал: «Прости, парень, это я виноват». Ни одного раза.
Я тогда стояла возле окна, с бокалом в руке, и делала вид, будто меня очень занимает салют за стеклом. Пальцы у меня совсем онемели, хотя батареи в квартире жарили так, что гостям было душно.
Мой отец тоже жил в Полтаве. С какой-то женщиной. Давно. Я даже не знала, с кем именно, потому что мы не разговаривали уже девятнадцать лет. Но в тот вечер мне стало так дурно, будто воздух закончился. Меня мутило, горло сдавило, хотя выпила я всего один бокал.
Я ведь могла тогда всё выяснить. Прямо в ту новогоднюю ночь. Просто повернуться и спросить: «Дмитрий, а как звали того мужчину?» И, возможно, всё бы сразу встало на места. Или наоборот — выяснилось бы, что я зря себя накручиваю, и этот страх наконец отпустил бы меня.
Но я промолчала. Потому что боялась не вопроса, а ответа. Потому что если бы Дмитрий назвал имя — и этим именем оказался бы Олег, — я потеряла бы его там же, в чужой гостиной, рядом с наряженной ёлкой, тридцать первого декабря.
Спустя год Дмитрий попросил меня стать его женой. Без пафоса, без ресторана, без кольца, утопленного в шампанском. Обычным воскресным утром. Я стояла у плиты и варила кашу, а он подошёл сзади и тихо сказал:
— Выходи за меня. Я сейчас совершенно серьёзно.
Я замерла с ложкой в руке. Каша тут же начала прихватываться ко дну. Я быстро отставила кастрюлю с конфорки и обернулась.
— Да, — ответила я. — Конечно, да.
Мне к тому времени было сорок семь. Я давно решила, что все эти белые платья, обручальные кольца и подписи в торжественной книге — уже не моя история. А оказалось, что моя. Просто поздняя.
Мы начали готовиться к свадьбе. Дмитрий хотел всё по-настоящему: РАЦС, гостей, ресторан, музыку, фотографии. Не просто зайти в будний день и расписаться без свидетелей, а устроить праздник. Для него это был второй брак, для меня тоже, но он только отмахивался: «Какая разница, какой он по счёту. Главное, чтобы последний».
Список приглашённых составляли вдвоём. Дмитрий записывал своих: сестру Дарью с мужем, приятелей с завода, бывших однокурсников. Я добавляла подруг, коллег из библиотеки, маму. Когда дошли до моей родни, он спросил:
— Отца будешь звать?
— Нет.
Он посмотрел на меня тем самым взглядом, который я уже хорошо знала: не давил, не требовал, но ждал, что я скажу больше.
— Мы с ним не общаемся, Дмитрий. Я тебе говорила.
— Говорила. Но ни разу не объяснила почему. Просто «не общаемся» — и точка.
Я закрыла ноутбук, где был открыт список гостей.
— Он нехороший человек, — произнесла я. — Он ломал чужие судьбы. И не только мамину. Были и другие женщины. Я не хочу, чтобы в день моей свадьбы он стоял рядом и изображал заботливого отца.
Дмитрий некоторое время молчал, потом медленно кивнул.
— Понимаю, — сказал он. — У меня мать такая же. Только она сама не ломала. Она позволила сломать.
Больше мы эту тему не поднимали. Каждый спрятал своё молчание при себе. Он так и не произнёс имени того мужчины. А я по-прежнему не называла имени своего отца. Две тишины жили с нами в одной квартире и будто не пересекались. До четырнадцатого июня.
Заявление мы подали через портал «Дія». Каждый заполнял свою часть со своего телефона. Я внесла данные так, как они значились в свидетельстве о рождении: Марина Андреевна. Паспорт у меня был уже на фамилию Белова, но в заявлении требовалась полная информация. Дмитрий подтвердил свою страницу. Дату выбрали вместе — четырнадцатое июня.
Он даже не заглядывал в мою анкету. А зачем? Мы же, казалось, знали друг друга. Он знал, что я Белова. Знал, что Марина. Отчество — Андреевна, ну и что? Он слышал его раньше, когда в поликлинике медсестра вызывала меня к кабинету. Но одно дело — случайно, на бегу, в шумном коридоре. И совсем другое — когда торжественно, в полной тишине, под государственным гербом, произносят: «Марина Андреевна».
Гостей в итоге получилось сорок семь человек. Мои подруги, сотрудники библиотеки. Его сестра с мужем. Его заводские товарищи. Мама приехала из Полтавы. Платье я купила за семнадцать тысяч гривен: перемерила семь вариантов и выбирала почти три месяца. Ресторан стоил около восьмидесяти тысяч. Фотограф — ещё десять. В общей сложности набежало почти сто сорок тысяч гривен. Мы откладывали вдвоём, понемногу, из месяца в месяц.
Утром четырнадцатого июня я сидела перед зеркалом и пыталась накрасить ресницы. Руки дрожали и не слушались. Подруга Ирина держала тушь, пока я промакивала глаза салфеткой.
— Ты чего разревелась? — спросила она.
— От счастья, — сказала я. — Правда.
И это была не красивая фраза. Так я и чувствовала. Три года рядом с человеком, которому не нужно бесконечно что-то доказывать. Который не лезет в душу без спроса. Который умеет пожарить картошку, помолчать, когда молчание нужнее слов, и сказать ровно то, что надо, когда без слов уже нельзя.
Я не знала, что через четыре часа он замолчит так, что я потом не смогу его за это простить.
РАЦС находился на Соборной, на втором этаже. Зал был небольшой, зато нарядный: бордовые портьеры, стол с гербом, два стула для нас и несколько рядов для гостей. Я вошла последней, как и положено невесте. Дмитрий стоял у стола.