— Марина Андреевна Белова, — голос сотрудницы ЗАГСа прозвучал ровно, громко и почти празднично.
Я стояла перед столом в белом платье, к которому присматривалась три месяца, меняла фасоны, сомневалась, снова возвращалась к первому варианту. В руках чуть дрожал букет. Дмитрий смотрел на меня так, что сомнений быть не могло: он счастлив. Да и я была счастлива. Мы ведь три года шли к этому дню.
А потом он взял ручку, опустил её к документам — и подпись так и не поставил.
С Дмитрием мы впервые столкнулись в библиотеке, где я работала. Было осеннее ненастье: за окнами тянулся серый дождь, читателей почти не было, в зале стояла редкая тишина. Он вошёл с промокшим зонтом, стряхнул воду у двери и попросил подобрать ему что-нибудь «серьёзное, но без безнадёги». Я посоветовала ему Жадана. Через три дня он вернулся за следующей книгой. Потом ещё через пару дней — за третьей.
На пятый визит он явился уже без зонта, хотя дождь на улице лил стеной. Долго стоял у стойки, вертел в руках шарф, будто не решаясь начать разговор.
— Книги закончились, — наконец сказал он. — Значит, придётся пригласить вас на кофе.
Мне тогда было сорок пять. Первый брак остался далеко позади — прошло уже двадцать лет. Пять лет с Беловым мне хватило с головой. В двадцать пять я развелась: детей у нас не было, делить тоже оказалось нечего. После этого я жила одна и, если честно, успела привыкнуть. Работа, книги, посиделки с подругами по пятницам, летом — мамина дача. Спокойная, ровная жизнь без лишних потрясений.
И вдруг появился Дмитрий.
Ему было пятьдесят. Инженер на заводе, в разводе. Крупные ладони, седые пряди у висков, прямая спина — словно внутри у человека металлический стержень. Говорил он немного, зато всегда по существу. Не суетился, не пытался казаться лучше, чем есть. И, как мне тогда думалось, не обманывал.
На третьем свидании он неожиданно спросил:
— Расскажи о своих. Родители живы?
Я сделала глоток кофе. Мама — да, ей семьдесят три, она живёт на даче под Полтавой. А вот отец… Тут я на секунду замолчала.
— Мы давно не поддерживаем связь, — сказала я.
Дмитрий только кивнул. Не стал расспрашивать, не полез в больное место. Я даже почувствовала облегчение.
Об отце я почти никому не рассказывала. Олег — человек, от которого я ушла из своей жизни ещё в восемнадцать. Не потому, что он поднимал руку. И не потому, что пил. Просто он не был способен оставаться рядом с одной женщиной дольше нескольких лет.
Мама терпела его романы на стороне до моих четырнадцати. Потом он собрался и ушёл к очередной женщине — легко, без оглядки, будто за спиной не оставалось семьи. Мама осталась одна: со слабым здоровьем, съёмной квартирой и мной. Тогда я твёрдо решила, что не хочу носить его фамилию. Ещё в школе взяла мамину — в шестнадцать это разрешили с её согласия. Потом вышла замуж за Белова, а после развода фамилию менять уже не стала. Так и жила — Марина Андреевна Белова. Отчество было единственным, что напоминало об отце, и я очень старалась, чтобы никто не спрашивал, почему я так не люблю об этом говорить.
Дмитрий и правда не спрашивал. Полгода — ни одного лишнего вопроса. Мне даже нравилось это его умение уважать чужие границы и не лезть туда, куда его не зовут.
А потом однажды он заговорил о своей семье.
Это случилось в ноябре. Мы сидели у него на кухне: он жарил картошку, я резала салат. Самый обычный вечер, без повода, без особого настроения.
— Мать ушла, когда мне было четырнадцать, — произнёс он, не оборачиваясь от плиты. — К мужчине. Просто собрала вещи и ушла. Отец остался со мной и сестрой. Сам нас вытянул.
Я отложила нож.
— Мне очень жаль, — тихо сказала я.
— Тридцать шесть лет прошло, — Дмитрий перевернул картошку на сковороде. — А я всё равно не простил. Даже не её. Его. Он ведь знал, что у неё двое детей. Понимал — и всё равно увёл. Потому что захотел.
Голос у него оставался спокойным, почти ровным. Но лопатка в руке замерла над сковородой и несколько секунд не двигалась.
— А как его звали? — осторожно спросила я.
— Какая разница, — отрезал Дмитрий. — Не хочу произносить его имя.
Я не стала настаивать. Тогда мне и в голову не могло прийти, что эта старая история хоть каким-то краем касается меня. Мой отец был обычным бабником из Полтавы. Таких мужчин немало. Уводил ли он чужих жён? Скорее всего. Но всё это случилось давно, тридцать шесть лет назад, будто в другой жизни.
Я продолжила резать помидоры и решила: прошлое есть прошлое. У каждого оно своё.
Но прошлое всё равно возвращалось. Редко — раза два или три за всё время наших отношений. Дмитрий не любил копаться в воспоминаниях, однако иногда они прорывались наружу сами.
Как-то вечером мы смотрели фильм. По сюжету мужчина бросал жену и детей ради молодой любовницы. Дмитрий вдруг взял пульт и выключил телевизор.
— Не могу на это смотреть, — сказал он глухо. — Этот тип похож на того, из-за кого я рос без матери. Такой же уверенный в себе. Такая же ухмылка. Мать потом звонила, через год, говорила, что он «замечательный человек». Замечательный… А двоих детей без матери оставил.
Я сидела рядом и не произносила ни слова. Внутри неприятно сжалось. Мой отец тоже всегда был «с ухмылкой». И тоже любил называть себя хорошим человеком. Но я сразу отогнала эту мысль. Совпадение. Полтава — не деревня, хотя и не бесконечный мегаполис. Мало ли мужчин в начале девяностых разрушали чужие семьи.
Ещё один раз это всплыло на Новый год, у его друзей. Все немного выпили, разговор стал откровеннее, и жена друга, Светлана, неожиданно повернула беседу к семье Дмитрия.