— А потом уйдет к какой-нибудь тридцатилетней, а ты сляжешь с сердцем! Немедленно оборви это, слышишь?!
Эти слова — едкие, жестокие, хотя и рожденные не злостью, а первобытным материнским ужасом за дочь, — будто просочились Марине под кожу. С того разговора в ней поселилось чувство, что она занимает не свое место, что рядом с Игорем она случайная, лишняя, недостойная.
Спустя несколько дней Игорь позвал ее в дорогой, уютный ресторан. Вечер был почти идеальным. Он говорил спокойно и серьезно: признавался, что устал возвращаться в пустую квартиру, что рядом с ней ему по-настоящему хорошо, что впервые за долгое время он чувствует дом не как стены, а как человека. Потом осторожно добавил, что хотел бы познакомить ее со своим сыном от первого брака.
Марине стало так тепло и больно одновременно, что к горлу подступили слезы. Она уже почти поверила, что счастье действительно может прийти не вовремя, но все равно быть настоящим. И тут, подняв взгляд, она увидела их отражение в огромном зеркале на стене.
Сначала — себя. Серебристые пряди у корней, тонкие морщинки возле глаз, усталый контур лица, который уже не скрывался ни кремом, ни удачным светом. А рядом — Игоря: подтянутого, уверенного, сильного, спокойного мужчину, в котором было столько жизни, что Марина почувствовала себя старой и нелепой.
В голове мгновенно вспыхнул голос матери: «Люди будут смеяться над тобой». И страх, совершенно дикий, необъяснимый, накрыл ее с такой силой, будто все посетители ресторана действительно повернулись к их столику и уже шептались за спиной.
Марина резко высвободила пальцы из его руки.
— Игорь, хватит устраивать этот спектакль! — выпалила она, сама испугавшись собственного тона.
Он растерянно посмотрел на нее.
— Марина, что с тобой? Что произошло?
— Зачем я тебе нужна?! — ее голос дрожал, но остановиться она уже не могла. — Мне пятьдесят два! Понимаешь? У меня давно не бабочки в животе, а давление и бессонница! Найди себе женщину помоложе, ровесницу, кого угодно. Только не делай из меня смешную дуру!
Она схватила сумку и почти бегом вышла из зала. На улице села в первое попавшееся такси и всю дорогу плакала, отвернувшись к окну. Дома Марина заблокировала Игоря в телефоне и во всех мессенджерах, надела старый выцветший халат, села на кухне и сказала себе: «Мама права. Надо понимать, где твое место».
Три дня она жила как в тумане. Почти не ела, лежала, глядя в потолок, и упрямо повторяла, что так правильнее, так спокойнее, так никому не будет стыдно. На третий день приехала Татьяна Сергеевна — навестить «заболевшую» дочь. Она привезла контейнер с пирожками и явно была довольна тем, что Марина, по ее мнению, вовремя образумилась и не выставила себя на посмешище.
И именно тогда раздался звонок в дверь.
Марина никого не ждала. Она медленно поднялась и поплелась открывать.
На пороге стоял Игорь. Он не стал писать с чужих номеров, не пытался достучаться через соцсети и не передавал просьбы через знакомых. Он просто пришел сам. Из кухни выглянула Татьяна Сергеевна с тарелкой в руках и застыла, не успев даже сделать шаг. На ее лице застыл немой, возмущенный вопрос. Но Игорь словно не заметил ее присутствия.
Он подошел к Марине — бледной, опухшей от слез, в нелепом старом халате, — крепко взял ее за плечи и произнес так твердо, что в квартире будто звякнули стекла:
— Послушай меня очень внимательно. Я давно не мальчишка из песочницы.