— Вот теперь контекст как раз и выстраивается, — ровно заметил полицейский.
Валентина Павловна, до этого сидевшая почти неподвижно, тихо охнула:
— Дмитрий, зачем же ты такое писал…
Он мгновенно развернулся к ней, и в голосе снова прорезалась злость:
— Мам, помолчи.
Этой короткой фразы оказалось достаточно. Стало ясно не только то, кто придумал весь этот нажим, но и кто согласился сыграть в нём свою роль. Я не стала ни спорить, ни объяснять очевидное. Просто подписала своё объяснение и отдельно попросила внести в запись, что чашка, ложка и упаковка травяного сбора остаются на месте, а сам напиток никто не выливал. Полицейский подтвердил, что обращение зарегистрируют, после чего начнётся проверка. Он не раздавал громких обещаний и не пытался выглядеть спасителем. Именно поэтому его слова звучали убедительно: не семейная сцена с криками, а обычная законная процедура.
Перед тем как уйти, он спокойно разъяснил Дмитрию и Валентине Павловне, что сообщение о возможном преступлении подлежит проверке, а заведомо ложные обвинения могут повлечь последствия. Если они собираются продолжать говорить о попытке отравления, понадобятся основания: показания, результаты экспертизы, объяснения, записи. Одного испуга, обиды и желания выиграть развод недостаточно.
Валентина Павловна сидела на диване выпрямившись, будто ждала оценки на экзамене.
— Я ведь никого прямо не обвиняла, — быстро проговорила она. — Мне просто показалось. Я испугалась.
— Вы кричали, что вас пытаются отравить, — напомнила я.
— Ну… я уже немолодая женщина. Могла неправильно понять.
— Это тоже будет отражено.
Дмитрий первым уловил, что вся затея начала разворачиваться против него самого. Моей репутацией он был готов размахивать без стеснения, а вот давать собственные объяснения ему внезапно расхотелось.
— Екатерина, давай обойдёмся без заявлений, — произнёс он почти вполголоса. — Переборщили. С кем не бывает. Мама испугалась, я вспылил.
— Нет, Дмитрий. Теперь всё только письменно и через адвоката.
— Мы вообще-то семья.
— После сегодняшнего разговора это больше не аргумент.
Квартира была оформлена на нас двоих, поэтому устраивать ответное представление я не собиралась. Не было смысла выкидывать его куртки на лестничную площадку, хлопать дверями или решать имущественный спор силой. Я выбрала другое: все разговоры — только в письменном виде, имущество — через юриста, доступ к документам клиники — исключительно по корпоративным правилам, а не по праву семейной наглости.
Фельдшер предложил Валентине Павловне пройти в машину, чтобы провести дополнительный осмотр. Она отказалась и расписалась в бумаге твёрдой рукой. Когда сотрудники вышли, в квартире остались чашка на столе, пачка травяного сбора и Дмитрий, который теперь уже не понимал, на кого смотреть.
Валентина Павловна первой потянулась к своей сумке.
— Дмитрий, поехали ко мне.
— Посиди пока, — отрезал он.
Она замерла. Ещё недавно они действовали как единая команда: он давил громко и грубо, она жаловалась тихо и обиженно, а виноватой в итоге должна была оказаться я. Теперь этот фронт рассыпался прямо у меня на глазах.
— Екатерина, давай договоримся, — начал Дмитрий. — Я забираю свою часть денег, клиника остаётся тебе. Маме ничего не будет. И мы не раздуваем эту историю.
— Ты хотел не договориться, а заставить меня сдаться угрозами.
— Не устраивай драму.
— Я не драматизирую. Я называю факты.
Я подошла к письменному столу и вынула папку с копиями документов по клинике. Оригиналы уже давно хранились не дома — я убрала их после первой же его фразы о том, что всё «нажито в браке». В папке лежали копия устава, выписка из Единого госреестра и протокол собрания участников.
Дмитрий заметил папку и усмехнулся криво, без прежней уверенности.
— Бумажками решила от меня закрыться?
— Я решила напомнить: любые действия с долей в ТОВ «Ритм» проводятся по уставу и по закону. Ты не можешь забрать её только потому, что громче всех кричишь. Раздел имущества обсуждается либо в суде, либо через нотариальное соглашение. А угрозы моей репутации и сегодняшние обвинения будут лежать рядом с материалами дела.
— Теперь ты у нас юристом стала?
— Нет. Я наняла юриста.
Эти слова подействовали на него сильнее, чем появление полиции. Дмитрий привык видеть во мне женщину, которая после смены моет чужие чашки, загружает посудомойку и молча слушает, как свекровь жалуется на невнимательного сына. Удобную, постоянно занятую, вечно виноватую. Он не знал, что после его сообщения о доле я уже успела встретиться с адвокатом, сохранить переписки и перестать держать важные документы в квартире.
— Ты нас записывала? — спросил он, заметно напрягшись.
— Я сохраняла то, что вы сами писали и произносили в моём присутствии. Разницу тебе объяснит адвокат.
Валентина Павловна поднялась с дивана.
— Я хочу домой.
— Конечно, — ответила я. — Такси вызовете сами или Дмитрий отвезёт?
Она посмотрела на сына. Дмитрий ничего не сказал. Тогда она достала телефон и принялась вызывать машину самостоятельно. Без слабого голоса, без жалоб на сердце, без просьб подать ей руку.
Дмитрий ушёл в комнату и вернулся оттуда с дорожной сумкой. Сначала он швырял вещи резкими движениями, будто хотел показать, что уходит сам и по собственной воле. Потом начал складывать аккуратнее: рубашки, зарядное устройство, бритву, документы из верхнего ящика. Он всё ещё пытался сохранить вид человека, который контролирует ситуацию, но это уже никого не обманывало.
— Довольна? — спросил он.
— Спокойна.
— Ты ведь понимаешь, что я всё равно не остановлюсь?