— Ты обязана дать моей сестре миллион двести тысяч гривен! Мы же семья! — орал бывший муж прямо в коридоре суда.
Утро у Марии обычно начиналось одинаково и почти священно: большая кружка с надписью «CEO of everything», гудящая кофемашина и ровно четыре минуты тишины, пока реальность ещё не успела наброситься на неё с зубами. Это не было медитацией. Скорее отчаянной попыткой вспомнить, зачем она когда-то вообще вышла за Андрея. В последние месяцы этот вопрос скрёб изнутри так настойчиво, будто новая пломба после приторной халвы.
Дела у Марии шли прекрасно. Компания росла, они сняли второй склад, штат увеличился до двадцати человек, а на прошлой неделе она сама себе выписала премию примерно в двадцать одну тысячу гривен. Без согласований, без просьб, без объяснений. Просто потому, что могла.
А вот Андрей…
— Ты уже встал? — крикнула Мария из кухни.
— А смысл? — донеслось из спальни с таким трагическим надрывом, будто у него только что отобрали акции «Нафтогаза», а не просто выключили PlayStation.
Официально Андрей не работал уже полгода. Неофициально — кажется, никогда в жизни, и особого стремления это исправить у него не наблюдалось. Сначала Мария решила, что у мужа временный кризис. Потом убедила себя, что он ищет своё предназначение. Теперь же ей всё яснее казалось: он ищет не себя, а удобную дурочку. Вернее, уже нашёл и крепко вцепился.
Когда Андрей наконец выполз на кухню, вид у него был такой, словно он всю ночь спасал человечество от катастрофы. Халат, вытянутые спортивные штаны и выражение лица человека, которого разбудили по совершенно ничтожному поводу. Например, из-за семьи.
— Ты помнишь, что сегодня мама зайдёт? — спросил он, широко зевая.
— Я не записывалась на сеанс духовной инквизиции, — ровно ответила Мария. — И до сих пор не понимаю, почему мать моего мужа считает, что может ходить по моей квартире так, будто это её дачный огород.
— Она скучает. Ей просто нужно немного тепла. Понимания.
— Пусть обнимет батарею. Заодно поймёт, что квартира не её.
Андрей скривился. Этот разговор они прокручивали уже в третий раз за неделю.
— Маш, ну это ведь и мой дом тоже, — произнёс он тоном героя мелодрамы, который говорит «я тебя люблю» за минуту до того, как столкнуть жену с балкона.
— Пока мы не развелись — да. Но ты очень активно проверяешь моё терпение на разрыв.
Он уже открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент прозвенел звонок. Как в театре: занавес поднят, публика замерла, сейчас на сцену выйдет драма. Или его мать.
Татьяна Ивановна возникла в прихожей так, будто материализовалась из воздуха. В одной руке — сумка, в которую поместились бы недельные покупки трёх пенсионерок, на плечах — твидовое пальто, на лице — выражение, будто Мария была не невесткой, а преступницей, укравшей у неё жизнь, сына и самый красивый ковёр.
— Доооброе… — протянула она так, словно наступила в неприятное воспоминание молодости.
— Доброе утро, Татьяна Ивановна, — сдержанно кивнула Мария, мысленно нажимая на внутреннюю кнопку «не посылать вслух».
— Ты, Машенька, всё такая же занятая. В доме души нет. Пыль кругом. Андрей худой, как моль после уборки пылесосом. Кормить его надо нормально, с витаминами. А не вот этим… смузи, — она ткнула взглядом в стакан, из которого Мария как раз пыталась выжать свою дневную норму магния.
— А вы, Татьяна Ивановна, всё такая же внимательная, — ответила Мария сквозь сжатые губы. — Я прямо чувствую, как ваше присутствие наполняет воздух… токсинами.
— Сразу язвить! Я же как мать говорю. Я всегда о семье думаю. Нам нужно поговорить.
И она села. Без приглашения. Так садятся на трон. Или так появляются в роддоме у чужого младенца — нагло, уверенно и с полной верой в своё право на всё.
— Ты ведь женщина успешная, — продолжила свекровь. — Хотя, конечно, не без недостатков. На работу слишком рано вернулась. Мальчика одного оставила. Неудивительно, что ему теперь женского тепла хочется, а ты… ты словно всё ещё в офисе, только без галстука.
— Он тоскует по теплу, а я оплачиваю всё остальное. По-моему, баланс вполне честный, — отрезала Мария.