— …устрою нам небольшой праздник, побалую вас обеих! — с чрезмерной, почти театральной бодростью объявил Дмитрий и стал выкладывать покупки на кухонный стол. — Давайте нормально поужинаем, по-семейному. Сядем, поговорим, без криков и обид.
Марина молча подняла глаза от книги. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: это не примирение. Это подготовка к разбирательству, где ей уже отвели место обвиняемой, а дорогая еда должна была сыграть роль мягкой подушки перед вынесением приговора.
Алина, наоборот, заметно оживилась. Для нее этот вечер был не ужином, а сценой, на которой наконец можно выступить.
— Ой, Димочка, какой ты у нас заботливый! — защебетала она, бросив на Марину быстрый, торжествующий взгляд. — Мы сто лет вот так вместе не сидели!
Ужин проходил в глухой, вязкой тишине. Дмитрий суетился больше обычного: разливал вино, раскладывал стейки по тарелкам, резал мясо, пытался вставлять какие-то шутки. Но каждая его фраза проваливалась в пустоту и разбивалась о неподвижные, напряженные лица двух женщин.
Наконец он не выдержал. Кашлянул, отложил нож и заговорил так, будто заранее репетировал эту речь.
— Девочки, ну почему мы так себя ведем? Мы же семья. Нельзя же вечно жить в состоянии войны. Марина, Алина… давайте попробуем найти хоть какой-то компромисс.
Алина тут же положила вилку на край тарелки. Лицо ее мгновенно стало страдальческим, почти трагическим. Наступил ее выход.
— Я вообще не понимаю, о чем тут договариваться, Дима! — с надрывом произнесла она. — Я тебе с самого начала говорила: я ей мешаю. Я для нее как бельмо на глазу! Она хочет, чтобы у тебя никого, кроме нее, не было. Чтобы ты принадлежал только ей. А я ведь твоя родная сестра, кровь твоя! А она… она просто выживает меня отсюда!
Говорила Алина громко, с нажимом, будто находилась не на кухне, а под светом прожекторов. Единственным зрителем, ради которого разыгрывалась эта сцена, был Дмитрий.
Марина даже не повернула головы в ее сторону. Она медленно промокнула губы салфеткой, аккуратно положила ее рядом с тарелкой и посмотрела на мужа. Голос ее прозвучал негромко, но в мертвой тишине кухни он оказался сильнее любого крика.
— Дмитрий, с ней я ничего обсуждать не собираюсь. Этот разговор между нами. Это ты просил меня подождать. Ты говорил: дай ей время, она устроится, придет в себя. Прошло полгода. За эти шесть месяцев она сходила на четыре собеседования, на два из них опоздала. Ни разу не убрала ничего за пределами своей комнаты. Ни разу не купила домой даже батон хлеба. В прошлом месяце с твоей кредитной карты, которую ты дал ей “на мелкие расходы”, ушло шесть тысяч гривен на такси и кафе. Про сломанный фен и коврик в ванной, залитый духами, я уже молчу. Это факты. Все остальное — эмоции и красивые слова.
Каждое ее предложение звучало как удар молотка по крышке гроба, в котором хоронили последние надежды Дмитрия на легкое примирение. Марина не обвиняла, не повышала голос, не оскорбляла. Она просто перечисляла то, что было. И эта спокойная, холодная, неоспоримая правда пугала его куда сильнее любой истерики.
Он взглянул на сестру. Лицо Алины перекосилось от обиды и возмущения. Потом посмотрел на жену. Марина сидела ровно, спокойно, с непроницаемым выражением, словно уже давно все для себя решила.
Дмитрий оказался в ловушке.
И он сделал выбор. Выбор слабого человека, который всегда ищет не правильный путь, а самый удобный. Ему было проще поддаться сестринским манипуляциям, чем признать очевидное.
— Но почему ты такая… такая жесткая? — выдавил он, и в голосе его прозвучал упрек. — Неужели нельзя было хоть немного по-человечески? Поддержать ее, понять? Ты же видишь, ей тяжело. Почему ты вообще не хочешь уступить? Ты сама превратила наш дом в поле боя!
Именно этой фразы Марина и ждала. Теперь все стало окончательно ясно.
Он не просто встал на сторону сестры. Он переложил вину на нее.
В эту секунду Марина поняла, что данная ему неделя была совершенно лишней. Решение уже приняли без нее. Ей оставалось только признать этот факт и действовать.
Воскресное утро наступило обманчиво тихо. Седьмой день. Последний.
Алина, уверенная в своей полной и безоговорочной победе, демонстративно долго плескалась в ванной. Потом появилась на кухне с довольным видом, что-то напевая себе под нос — обрывки клубной мелодии, легкомысленной и раздражающе бодрой. Вела она себя так, будто наконец-то официально вступила во владение этой квартирой.
Дмитрий сидел за столом.