Алина возникла на кухне примерно через час — сонная, зевающая, потягивающаяся, в коротких шелковых шортах и легком топе. По привычке она сразу направилась к кофемашине, но та стояла идеально чистая и совершенно пустая.
— Ой, а кофе что, закончился? — бросила она в пространство таким тоном, будто ожидала, что Марина тут же сорвется с места и кинется устранять эту страшную «неполадку».
Марина в этот момент как раз споласкивала свою чашку. Она даже головы не повернула.
— Не знаю. Я свой уже выпила, — ответила она ровно и отстраненно, словно к ней обратился случайный прохожий на улице.
Алина на секунду застыла. Потом демонстративно фыркнула и с шумом распахнула холодильник, а затем так же громко его захлопнула. Достала йогурт, съела его стоя, прямо из стаканчика, ложкой, после чего оставила пустую упаковку на столешнице вместе с этой самой ложкой.
Это был первый выстрел в новой войне.
Марина сделала вид, что ничего не заметила. Она спокойно вымыла только свою посуду, протерла раковину, аккуратно убрала губку на место и ушла в комнату собираться на работу. Стаканчик из-под йогурта так и остался на кухне — липкий, мелкий памятник чужой невоспитанности.
Дальше дни потянулись по одному и тому же сценарию. Квартира будто разделилась на две части невидимыми, но почти физически ощутимыми границами. Марина готовила ужин ровно на двоих. Продукты покупала тоже на двоих. В стиральную машину отправлялись только ее вещи и вещи Дмитрия. Растущая куча Алиной одежды в корзине для белья ее больше не касалась.
Она убирала гостиную, но нарочно обходила тот угол дивана, где Алина оставляла кружки, фантики от шоколада и прочий мусор. Ванная превратилась в главное поле боя. Марина до блеска натирала зеркало, смеситель и раковину, но совершенно не трогала тюбики, крышечки, ватные диски и длинные волосы, которые после себя оставляла Алина.
Сначала Алина пыталась давить молчаливым раздражением, но быстро поняла, что это не действует. Тогда она перешла в наступление. Стала громко разговаривать по телефону, нарочно обсуждая с подругами, как «некоторые» сходят с ума от ревности и от пустоты собственной жизни. Начала приводить шумных знакомых именно тогда, когда Марина и Дмитрий были дома, заполняя спокойную квартиру чужим смехом, резкими голосами и запахами парфюма. Грязную посуду она теперь не относила даже к раковине — оставляла прямо на столе, почти вплотную к месту Марины.
Дмитрий оказался между двух огней. Он очень хотел сыграть миротворца, но все его попытки выглядели жалко и неловко.
— Марин, может, сваришь супа чуть побольше? Мне как-то неудобно перед ней… — осторожно начал он на третий день, стараясь говорить мягко и заискивающе.
— Если тебе неудобно, вари сам. Кастрюли стоят там же, где и всегда, — холодно отозвалась жена, даже не отрывая взгляда от книги.
Когда он попытался поговорить с сестрой, разговор мгновенно превратился в представление.
— Димочка, я же вижу, как она на меня смотрит! Она меня ненавидит! Я ей мешаю! Если ты тоже так считаешь, я прямо сейчас соберу вещи и уеду на вокзал!
И Дмитрий снова сдался.
Он начал тайком мыть за Алиной посуду, выбирая моменты, когда Марина не видела. Заказывал пиццу на всех, лишь бы не садиться за тот самый мучительный ужин, рассчитанный строго на двоих. Пытался заполнять тишину глупыми шутками, рассказами с работы, какими-то незначительными новостями, но каждый раз натыкался на ледяную стену со стороны жены и на наглую, презрительную полуулыбку со стороны сестры.
Проблему он не решал. Он просто откладывал неизбежное, и от этого воздух в доме становился все тяжелее, ядовитее, невыносимее. Запущенный Мариной обратный отсчет уже шел, и с каждым днем его тиканье будто становилось громче.
На шестой день, в субботу вечером, Дмитрий предпринял последнюю отчаянную попытку. Он вернулся домой с двумя тяжелыми пакетами из дорогого супермаркета. Внутри лежали мраморные стейки, спаржа, бутылка вина — все то, что раньше они с Мариной покупали для своих тихих, особенных вечеров.
Это был его белый флаг. Неловкое, запоздалое предложение мира.
Обе женщины оказались в гостиной. Марина сидела, словно отгородившись книгой, а Алина красила ногти, и резкий запах лака уже успел пропитать комнату.
— Ну, я тут подумал, — начал Дмитрий, нарочито бодро приподнимая пакеты.