В коридоре в этот момент кто-то задел стремянку. Металл протяжно царапнул по полу, и пауза вышла такой выразительной, будто её специально поставили в нужном месте.
Дмитрий медленно разогнулся и посмотрел на мать.
— Мам, ты же говорила, что у тебя стены осыпаются.
Татьяна Сергеевна даже не смутилась. Наоборот, сразу перешла в наступление:
— А у Екатерины, по-твоему, дворец? У неё дети, муж — будто с другой планеты. Кто ей помогать должен? Соседи с лестничной клетки?
Ольга, явно чувствуя себя лишней в этой сцене, осторожно переложила листы из одного края папки в другой.
— Мы были уверены, что вы все всё обсудили, — негромко сказала она. — Вы так уверенно объясняли, что сын привезёт деньги, и можно будет сразу начинать, пока бригада свободна.
После этих слов последняя тонкая ширма окончательно упала.
На столе лежали расчёты. Не наши. Для чужой квартиры. Для чужой кухни. Для чужого коридора.
И сумма тоже была наша — та самая, которую Татьяна Сергеевна уже успела в уме разложить на кафель, обои, работу мастеров и остекление балкона для дочери.
Масштаб у неё, надо признать, был широкий. По-семейному щедрый. Только платить за эту щедрость должен был почему-то не её кошелёк.
— И что такого? — сказала она, поджав губы. — Екатерине тоже нужно. Я же не на шубу себе прошу.
Дмитрий смотрел на неё долго, будто подбирал слова, чтобы не сорваться.
— То есть ты приехала и потребовала у нас деньги на ремонт для Екатерины?
— Не все деньги. Сколько получится.
— Нет, — вмешалась я. — Вы сказали именно всю сумму.
Татьяна Сергеевна резко повернулась ко мне.
— Потому что иначе с вами нельзя. Вы бы тянули, думали, откладывали. А там надо делать сейчас, пока есть возможность.
— А нам о своих окнах думать нельзя? — спросил Дмитрий.
— Ваши окна никуда не денутся.
— Зато деньги, выходит, должны срочно уйти к Екатерине? — произнёс он почти шёпотом.
Ольга вдруг очень заинтересовалась поиском какой-то печати. Мудрая женщина. Когда в помещении семейная правда снимает верхнюю одежду и проходит внутрь, лучше не стоять у неё на пути.
Татьяна Сергеевна выпрямилась, будто собиралась взять высоту.
— Я мать. Я хотела как лучше.
— Для кого? — спросила я.
Она уже открыла рот. Я почти видела, как внутри у неё выстраивается длинная речь: про детей, обязанность, взаимовыручку, тяжёлые времена и нашу чёрствость.
Но вместо торжественной речи наружу вышла простая правда.
— Для Екатерины, конечно. Ей нужнее.
Этой фразой она всё и сказала.
Не понадобились ни крики, ни громкие обвинения, ни демонстративная обида.
Обычные слова, после которых уже нечего уточнять и незачем распутывать клубок. Всё стало видно сразу.
Даже образцы плитки на стенде будто поблекли. Хотя, возможно, это уже мне так показалось.
Дмитрий провёл ладонью по лицу.
— Ясно.
Татьяна Сергеевна вдруг словно уменьшилась. Не стала беспомощной — нет, она была совсем не из тех людей, кто умеет выглядеть жалко.
Просто из неё исчезла та уверенная размашистость, с которой она утром вошла в нашу квартиру. Так бывает, когда человек долго шагает по чужой дороге, считая её своей, а потом неожиданно видит табличку с настоящим владельцем.
Я аккуратно придвинула папку обратно к Ольге.
— Спасибо вам. Нам больше ничего рассчитывать не нужно.
— Понимаю, — тихо ответила она. — Если всё-таки понадобится, приходите.
На улице было влажно и серо. Автобуса ещё не было видно.
Татьяна Сергеевна стояла рядом с пакетом мандаринов в руке. Пакет качался и ударял её по колену точно в ритм раздражению.
— Значит, вот как, — произнесла она.
Дмитрий впервые за весь день не отвёл взгляд и не стал смотреть в сторону.
— Да. Вот так. Наши деньги мы никому не отдаём.
— Для родной сестры пожалел?
— Не пожалел, — спокойно сказал он. — Ты не попросила. Ты уже всё решила за нас.
Она поправила платок, хотя тот и так лежал ровно.
— И что мне теперь, на колени становиться?
— Нет. Просто разговаривать по-человечески.
Я промолчала. Иногда, когда мужчина наконец сам произносит фразу, которую должен был сказать давным-давно, не стоит мешать ему даже поддержкой.
Дома на кухне было тихо и тепло. Я поставила чайник.
Он загудел ровно, без всякого театра.