— Чего ты вообще добиваешься? — наконец сдавленно спросил Дмитрий.
Виктория посмотрела на него спокойно, почти равнодушно.
— Развода. И компенсации. Шестьсот тысяч гривен. Хотите — продавайте автомобиль, который, между прочим, я помогала тебе выбирать. Хотите — занимайте у Галины Сергеевны. Мне без разницы. Даю месяц. Если денег не будет — подаю иск.
Она поднялась из-за стола. Чай так и остался нетронутым.
Уже у двери Виктория остановилась и, не повышая голоса, добавила:
— И мои вещи из подвала. Завтра ровно в десять я приеду с грузчиками. Если хоть одна книга окажется испорченной, сумма требований вырастет за счёт морального ущерба.
После этих слов она вышла из кафе и ни разу не обернулась.
Развод оформили через месяц. Дмитрий, подгоняемый матерью, сначала пытался сбить сумму, потом перешёл на угрозы, а ближе к финалу даже давил на жалость и чуть ли не плакал. Но Виктория больше не поддавалась. В итоге она получила не все шестьсот тысяч, а четыреста восемьдесят тысяч гривен — для мирового соглашения это оказалось вполне достойным результатом.
Эти деньги стали её первым взносом за небольшую студию в новом жилом комплексе. Квартира была крошечная, зато светлая: с высоким окном почти во всю стену и видом на зелёный парк. В ней не было ни свекрови, ни мужа, который всю жизнь оглядывался на мать, ни чужих запретов, ни приказов, ни правил, придуманных не для неё.
В день переезда Виктория как раз раскладывала книги по новым полкам, когда раздался звонок в дверь. На пороге стояла пожилая женщина с мягким лицом и внимательными добрыми глазами.
— Добрый день! Я Раиса Игоревна, ваша соседка. Решила познакомиться и принесла пирог. С новосельем вас!
Виктория невольно улыбнулась и приняла блюдо, от которого тянуло тёплым запахом сдобы и яблок.
— Спасибо вам огромное. Заходите, пожалуйста. Я как раз чайник включила.
Они сели пить чай среди коробок и ещё не разобранных пакетов. Раиса Игоревна оказалась бывшей учительницей — живой, остроумной и удивительно лёгкой в разговоре. Она рассказывала, кто живёт на этаже, где лучше покупать хлеб, почему лифт иногда капризничает и что по четвергам в парке играет духовой оркестр.
Потом соседка осторожно спросила:
— Вы одна переехали?
— Да, одна, — ответила Виктория. — Я недавно развелась.
Раиса Игоревна сочувственно вздохнула, но тут же прищурилась:
— Тогда мне вас жалеть или поздравлять?
Виктория на секунду задумалась, а потом тихо рассмеялась.
— Наверное, поздравлять. Я давно должна была это сделать.
Поздним вечером, когда соседка ушла, а последние коробки наконец опустели, Виктория села на диван. Тот самый — купленный ею с первой зарплаты. Галина Сергеевна когда-то морщилась при виде него и требовала выбросить «это старьё», потому что диван якобы портил интерьер.
Теперь он стоял в её собственной квартире.
Виктория смотрела на огни за окном и думала, как странно иногда складывается жизнь. Три года она старалась вписаться в чужую семью. Молчала, уступала, оправдывала, надеялась, что когда-нибудь её примут. А потом хватило одной недели, чтобы всё развалилось. Или, может быть, не развалилось, а наконец отпустило её на свободу.
В памяти всплыли слова Галины Сергеевны: «Ты останешься одна. Кому ты такая нужна?»
Виктория улыбнулась. Она была нужна самой себе. И внезапно поняла, что этого более чем достаточно.
Телефон коротко пискнул. Сообщение пришло от Дмитрия: «Вик, маме плохо. Нервы. Это всё из-за тебя. Надеюсь, тебе стыдно».
Она перечитала эти строки, равнодушно пожала плечами и заблокировала его номер. Следом заблокировала Галину Сергеевну. Потом достала бокал, налила вина и включила любимый фильм.
За окном пошёл дождь. Капли дробно били по стеклу, будто кто-то тихо аплодировал.
Виктория подняла бокал, посмотрела на своё отражение в тёмном окне и произнесла вслух:
— За новую жизнь. И за то, что больше никто не будет рыться в моих вещах.
Она сделала глоток. Вино оказалось терпким и сладким одновременно.
Совсем как свобода.