— На налоги, коммуналку и прочие обязательные платежи, — продолжила Алина, не отводя взгляда. — За этот год я вложила в него больше двадцати тысяч гривен и не получила обратно вообще ничего. Ни одной гривны.
За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как на стене размеренно щёлкает стрелка часов.
Дмитрий пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным, хотя уголок его рта нервно дёрнулся.
— Так сдавай его тоже.
— Сдавать? — Алина чуть склонила голову, будто пыталась рассмотреть его внимательнее. — Кому, Дима? Ты вообще помнишь, как он выглядит? Туда нормальный человек даже зайти побоится. Крыша протекает, окна забиты досками, печь давно не топится, полы проваливаются. Это не жильё. Это полуразвалившаяся коробка.
— Тогда продай, — бросил он так легко, словно речь шла о ненужном стуле или старом зонте.
— Продать? — переспросила она, и голос её вдруг стал твёрдым. — То есть если я избавлюсь от дома, это будет нормально? А если бы ты выставил на продажу квартиру, мама бы тоже спокойно кивнула? Не начала бы говорить, что это отцовская память, что наследством нельзя разбрасываться?
Наталья Игоревна беспокойно поправила салфетку возле своей тарелки.
— Алиночка, ну зачем ты так говоришь? Мы ведь родные люди…
— Не надо, — резко сказала Алина. — Пожалуйста, только не начинай про семью.
Мать вздрогнула. Для неё это было неожиданно: Алина никогда не обрывала её на полуслове. Не спорила так открыто. Не позволяла себе повышать голос. Обычно она молча выслушивала, соглашалась, принимала всё как есть.
— Мам, ты всё время повторяешь, что нас разделили честно. Но это не честно. Дмитрий получил имущество, которое приносит доход. Я получила имущество, которое этот доход съедает. Ты правда не видишь разницы?
— Дом — это тоже недвижимость, — попытался возразить Дмитрий, но уверенности в его голосе стало заметно меньше. — А недвижимость всегда имеет цену…
— Недвижимость, в которую за год ушло больше двадцати тысяч гривен без единой гривны возврата, — ровно перебила его Алина. — В то время как ты за тот же срок получил со своей квартиры сто сорок четыре тысячи гривен. Разница понятна? Или мне расписать на бумаге?
Дмитрий помрачнел. Спорить с цифрами было трудно, и именно это его злило сильнее всего. Он терпеть не мог, когда ему показывали очевидное.
— Ты сама тогда согласилась, — сказал он уже резко, с нажимом. — Тебя никто не тащил силой. Ты сидела за этим столом, слушала и кивала. Всё обсуждалось. Ты не возражала.
— Да, согласилась, — спокойно ответила Алина. — Потому что мне объяснили, что так будет правильно. Что тебе нужна квартира, ведь ты живёшь в городе. А мне, видимо, как человеку «попроще», подходит старая развалюха на окраине села. И я тогда поверила.
— Алина! — возмутилась Наталья Игоревна. — Что это за слова? Что за тон?
— Это правда, мам. Мне отдали то, что осталось после главного выбора. Дмитрий получил ценную вещь, которой можно пользоваться и на которой можно зарабатывать. А мне досталась обуза, в которую надо постоянно вкладывать деньги.
Она медленно поднялась из-за стола. В её движениях не было суеты — только холодная, давно созревшая решимость. Алина открыла сумку, достала связку ключей — два потемневших старых ключа на потрёпанном кожаном брелоке — и положила их возле материнской тарелки. Металл тихо ударился о керамику.
— Значит, брату — доходное наследство, а мне — бурьян, налоги и дырявая крыша. Прекрасная справедливость. Забирайте ключи.
Наталья Игоревна широко раскрыла глаза, будто не сразу поняла, что происходит.
— Ты… что ты сейчас делаешь?
— Отказываюсь участвовать в этой вашей справедливости.
— Так нельзя! — Дмитрий резко отодвинул стул, и ножки противно скрипнули по полу. — Ты уже вступила в наследство! Прошло полтора года! Нельзя просто передумать!
— Я не отказываюсь от права собственности, — холодно уточнила Алина. — Я отказываюсь дальше оплачивать его содержание. Дом оформлен на меня, значит, распоряжаться им я буду сама. Больше я не собираюсь выбрасывать деньги на имущество, которое мне навязали под красивыми разговорами о равенстве.
— Алиночка, подожди, — засуетилась мать, протягивая к ней руки. — Давай без горячки. Сядем, поговорим спокойно…
— Говорить уже не о чем, мам. Я думала об этом полтора года. Решение принято.
Дмитрий вскочил. Лицо у него налилось красным.
— Это дом отца! Ты не имеешь права вот так взять и продать его!
Алина посмотрела на брата долго и внимательно. Ни злости, ни истерики в её взгляде не было. Только усталость — тяжёлая, накопленная за месяцы попыток убедить себя, что всё нормально.
— Память об отце не должна означать, что расходы вешают на одного ребёнка, — сказала она. — Если для тебя этот дом так дорог, если это такая ценность, которую нельзя потерять, выкупи его у меня. Я отдам тебе дешевле рынка. За сто двадцать тысяч гривен. Ты ведь почти столько получаешь с квартиры за год.
— У меня нет таких денег! — сорвался Дмитрий. — Я ремонт делал, мебель покупал, тоже тратился!
— А у меня, значит, они должны находиться? — Алина взяла сумку со стула. — Забавная у тебя математика, Дима. Очень удобная.
Она пошла к двери. Наталья Игоревна поднялась следом.
— Алина, стой! Куда ты? Ну подожди, поговори с нами!
— Я уже всё сказала, — Алина остановилась на пороге и обернулась. — Спасибо за ужин.
Она вышла на лестничную площадку, закрыла за собой дверь и на несколько секунд прислонилась к ней спиной. Сердце билось так сильно, будто она бежала. Пальцы дрожали. Но вместе с этим внутри появилось странное, почти забытое чувство свободы. Словно тяжёлый мешок, который она тащила на плечах полтора года, наконец-то упал на землю.
Утром в понедельник Алина отпросилась с работы на два часа за свой счёт и поехала в агентство недвижимости. Контора находилась на первом этаже старого дома: облупленная вывеска, узкий коридор, запах кофе и бумаги. Риелтор — женщина лет шестидесяти с короткой стрижкой и утомлённым лицом — внимательно выслушала её, затем задумчиво постучала ручкой по блокноту.
— Состояние дома, конечно, сложное, — сказала она. — Зато участок большой, это плюс. Село почти пустеет — это минус. Но земля всё равно интересна. Дачники иногда ищут такие варианты. Я бы поставила цену где-то сто шестьдесят — сто восемьдесят тысяч гривен. Может, получится немного выше, если найдётся покупатель, который готов вкладываться.
— Меня устраивает, — кивнула Алина.
Риелтор посмотрела на неё пристальнее.
— Вы точно не сомневаетесь? Потом назад уже не отыграете. Всё-таки наследство.
— Точно, — ответила Алина. — Я уверена.
Объявление подготовили и разместили в тот же день: на крупных площадках, в местных группах, в соцсетях. Фотографии вышли не слишком привлекательными, но приукрашивать было нечего — даже на снимках было ясно, что дому нужен серьёзный ремонт. Зато участок смотрелся вполне прилично: двадцать соток ровной земли, старые яблони, заросшая, но ещё живая часть сада.
Первые звонки пошли примерно через неделю. Люди приезжали, осматривали дом, качали головами, щурились на перекошенные рамы, заглядывали под крышу и начинали торговаться. Кто-то предлагал сто двадцать тысяч гривен, кто-то — сто. Алина вежливо отказывала. Она понимала, что строение далеко не подарок, но земля имела свою цену. Спешить ей было незачем.
Дмитрий звонил два раза. Первый звонок прозвучал через три дня после семейного ужина. Он говорил раздражённо: возмущался, что она ничего не обсудила с родными, что принимает решения одна, что так не делается.
— Дмитрий, когда вы распределяли наследство, со мной тоже особо не советовались, — ответила Алина спокойно. — Меня просто поставили перед фактом. Теперь моя очередь.