Екатерина тогда неделю не могла успокоиться. Всё твердила, что, наверное, сама где-то обронила. А ты сидела рядом, гладила её по плечу и приговаривала: мол, не плачь, деточка, это всего лишь украшение, главное — чтобы все были живы и здоровы.
— Я собиралась забрать её обратно! — сорвалась Тамара Викторовна, уже понимая, что отпираться бессмысленно. — Мне срочно понадобились деньги! С зубами началась беда, а в бесплатную поликлинику я не пойду, не для того всю жизнь работала! Я потом хотела выкупить, честное слово!
— На эти деньги ты купила себе путёвку в санаторий, мам, — тихо сказал Дмитрий. — Я видел билеты.
— Ну купила, и что теперь?! — она почти завизжала, словно нападение было лучшей защитой. — Я мать! Я имею право хоть раз нормально отдохнуть! У вас этих побрякушек полная шкатулка, не обеднели бы! Подумаешь, цепочка!
— Для меня это была не побрякушка, — едва слышно произнесла Екатерина. — Это память об отце. Мы тогда очень тяжело переживали его смерть.
Дмитрий смотрел на мать так, будто за несколько минут она стала для него совершенно незнакомой женщиной.
— Уходи, — сказал он глухо.
— Ты меня выгоняешь? Родную мать? Из-за какой-то железки?
— Не из-за железки. Из-за лжи. Из-за того, что ты нас не любишь, мам. Ты просто берёшь у нас всё, что тебе нужно.
— Да пожалуйста! — Тамара Викторовна схватила сумку, с первого раза даже не попав пальцами в ручки. — Живите как знаете! Сами потом прибежите, когда прижмёт!
Она выскочила из подъезда и так хлопнула дверью, что в тамбуре задребезжали стёкла. На улице, дрожа от злости, попыталась вызвать такси, но приложение высветило: средств недостаточно. Пришлось идти на остановку. Ветер бил по щекам, а в голове однообразно стучало: пожалеют. Ещё как пожалеют.
Но они не пожалели. И не позвонили.
Первый месяц Тамара Викторовна держалась на одной обиде. Покупала на последние деньги пирожные, нарочно проходила мимо их дома с высоко поднятой головой, будто доказывала невидимым свидетелям, что ей всё равно.
Потом деньги закончились. Совсем.
Холодильник опустел так быстро, что она сама испугалась. Оказалось, привычный сыр стоит неприлично дорого, а коммунальные платежи забирают почти половину пенсии. В корзине вместо любимых продуктов появились самые дешёвые макароны и куриные наборы для жидкого супа.
В квартире поселилась глухая тишина. Раньше её раздражали звонки невестки, а теперь телефон мог молчать целыми днями. Иногда только раздавался бодрый голос из банка.
— Вам предварительно одобрен кредит…
— Да идите вы к лешему! — кричала Тамара Викторовна и швыряла трубку, а через минуту уже сидела на кухне и плакала.
На третий месяц на зимних сапогах разошёлся замок. В мастерской назвали такую цену, что у неё потемнело в глазах.
— Там же работы на пять минут! — возмутилась она.
— Тогда сами и чините, — равнодушно ответил мастер.
Дома она долго стояла посреди комнаты, потом достала с антресолей старый чемодан. Внутри лежала швейная машинка — тяжёлая, крепкая, ещё с тех времён, когда маленький Дмитрий бегал во дворе, а она обшивала соседок и их детей.
Тамара Викторовна вставила нитку. Пальцы, давно отвыкшие от такой работы, дрожали и не слушались. С сапогом она провозилась до позднего вечера, исколола руки, сломала две иглы, но замок всё-таки поставила.
Наутро, пересилив стыд, она написала от руки объявление и приклеила его у подъезда: «Ремонт одежды. Недорого. Кв. 15».
Первой постучала соседка сверху, молоденькая студентка с растерянным лицом, и тихо сказала:
— Тётя Тамара, у меня джинсы порвались.