Тишина оказалась не пустой, а настоящей — плотной, живой, почти осязаемой. Кот осторожно выскользнул из-под кровати, подошёл, сел рядом и посмотрел на Марину так, будто только что окончательно признал: хозяйка в этой квартире всё-таки одна.
Марина достала бокал, плеснула немного вина, опустилась на диван и вдруг поймала странное, давно забытое ощущение. Впервые за много лет квартира снова стала её домом. Без чужих следов, без посторонних запахов, без бесконечного: «А у нас так не принято».
Прошла неделя. Семь тихих дней. Семь вечеров без крика из коридора: «Марина, где мои носки?» И семь утр без настороженного шёпота свекрови: «Кофе тебе вреден, в твоём возрасте…» Почти рай. Хотя где-то внутри Марина понимала: буря не ушла, она просто спряталась за ближайшим углом.
И она не ошиблась. В воскресенье, как раз около обеда, в дверь позвонили. Долго, настойчиво, с таким мрачным нажимом, будто не звонили, а били в набат. Марина подошла к глазку и усмехнулась. За дверью стоял Дмитрий — небритый, помятый и с букетом гвоздик. Именно гвоздик. Цветов, которыми обычно украшают вовсе не праздник, а его полную противоположность.
— Привет, — произнёс он, опустив глаза. — Можно поговорить?
— Конечно, — спокойно ответила Марина. — Здесь, на площадке.
— Марина, давай не устраивать спектакль.
— Дмитрий, спектакль закончился в прошлую пятницу. Труппа разъехалась, клоуны тоже.
Он сделал шаг ближе, будто проверял, где теперь проходит граница дозволенного.
— Я подумал… Может, мы оба погорячились.
— Оба? — Марина чуть приподняла бровь. — Я терпела семь лет, а ты называешь это «погорячились»?
Дмитрий пристроил букет на полку возле двери, словно пытался пометить территорию.
— Мама переживает. Говорит, у тебя, возможно, какой-то кризис…
— У меня, Дмитрий, закончился кризис терпения. Вот и всё.
Он кивнул, неловко переминаясь и явно не зная, куда деть руки.
— Тогда, может… я вернусь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что твой чемодан уже нашёл твою маму. Не мешай им наслаждаться счастьем.
Через несколько дней появилась Татьяна Павловна. С пакетом мандаринов и лицом человека, которого вызвали не в гости, а на допрос.
— Марина, я, конечно, всё понимаю. Работа, усталость… Но мы же семья.
— Семьёй мы были ровно до того момента, Татьяна Павловна, пока вы не решили, что моя кухня — ваш личный санаторий.
Свекровь аккуратно выложила мандарины на стол, будто цитрусовые могли заменить извинения.
— Я просто хотела, чтобы Дмитрий жил в тепле и заботе. Он ведь у нас не очень приспособленный.
— Напомните, сколько ему лет? — Марина достала кружки из шкафа.
— Мужчины — они как дети. Им нужна женщина, которая…
— Кормит, убирает и выслушивает нравоучения? Спасибо, я уже устала.
Татьяна Павловна закатила глаза.
— Ты слишком гордая. Так жить нельзя, Марина. В жизни надо быть мягче.
— А вы слишком уверены, что вся жизнь устроена по правилам вашей кухни. Я туда больше не возвращаюсь.
В тот же вечер позвонила тётя Елена, родственница Дмитрия. В голосе у неё звучала такая вселенская скорбь, будто Марина разрушила не брак, а древнюю династию.
— Мариночка, милая, ну как же ты могла так поступить с Дмитрием?
— А то, как он поступал со мной, вас устраивало?
— Он мужчина. У них бывают слабости.
— У меня тоже есть слабости. Например, я не люблю, когда из меня делают коврик у двери.
После этого разговора Марина ещё долго ходила по квартире из комнаты в комнату.