Марина прошла мимо него, словно рядом стоял не человек, а предмет мебели, и с размаху бросила сумку на диван. Даже злиться сил уже не оставалось. Внутри гудела какая-то тупая усталость, без искр, без вспышек. Всё ходило по кругу: одни и те же разговоры, одни и те же обиды, всё то же неизменное «ну ты же сама понимаешь». А понимала она теперь только одно: её квартира давно перестала быть местом, где можно выдохнуть.
На следующее утро она едва успела сварить кофе, как входная дверь распахнулась. Без звонка. Просто так, как будто это была не чужая дверь, а проходная в общем коридоре.
На пороге стояла Татьяна Павловна — при полном параде, с пакетом в руке и выражением лица человека, который уже всё решил за всех.
— Марина, я курицу купила! У тебя запечём, духовка хорошая.
Марина подняла кружку, сделала небольшой глоток и спокойно спросила:
— А у себя нельзя?
— У нас тесно, — отмахнулась свекровь. — А здесь удобно, просторно. Всем места хватит. Дмитрий, скажи ей!
Дмитрий уже возник в дверях кухни. Галстук съехал набок, лицо было помятое, уставшее, будто он заранее устал от собственного бессилия.
— Марин, ну мама же сказала…
— Дмитрий, — она посмотрела на него так, что даже кот, до этого сидевший у шкафа, счёл разумным раствориться под кроватью, — никаких гостей здесь не будет. Мы это уже обсудили.
Татьяна Павловна тяжело вздохнула, с таким надрывом, будто на её плечи только что взвалили судьбу всей семьи.
— Вот всегда так. Я стараюсь для родных, а ты думаешь только о себе.
— Хорошо, что хоть кто-то начал, — тихо ответила Марина и снова отпила кофе.
К вечеру ей хотелось только одного — тишины. Не разговоров, не объяснений, не чужих пакетов на кухонном столе. Просто закрыть дверь и остаться в собственных стенах. Но у подъезда её ожидали три нарядные женщины с букетами и коробкой торта.
— Мы к Татьяне Павловне! У неё праздник! — весело сообщили они, будто Марина была консьержкой.
Марина поднялась на свой этаж, вставила ключ в замок и, открыв дверь, застыла.
Квартира жила чужой жизнью. В комнатах гудели голоса, кто-то смеялся, пахло шампанским, майонезными салатами и духами. Татьяна Павловна красовалась в новом платье, Дмитрий разливал напитки по бокалам, будто принимал гостей у себя.
— Вы с ума сошли?! — голос Марины прозвучал резко, громче, чем она ожидала.
Свекровь даже не моргнула.
— Ты всё равно поздно возвращаешься. Мы подумали, раз так, можно и здесь посидеть.
Марина медленно сняла пальто, аккуратно положила сумку, выпрямилась. В её движениях не было суеты. И от этого в комнате стало как-то неуютно.
— Значит так. Сейчас все уходят. Праздник окончен.
— Ты что творишь? — прошипел Дмитрий, наклоняясь к ней.
— Выношу мусор, — ровно сказала Марина и кинула ему в руки его пиджак. — Начнём с тебя.
Татьяна Павловна побледнела.
— Марина, это уже хамство!
— Нет, — ответила она. — Это порядок. У каждого человека есть свой дом. Ваш — не здесь.
Гости сперва оцепенели, потом переглянулись и засуетились. Букеты быстро оказались снова в руках, торт закрыли, бокалы поставили на стол, разговоры оборвались. Через пять минут за последней женщиной захлопнулась дверь.
Дмитрий остался в прихожей. Бледный, растерянный, с пиджаком в руках.
— Ты ненормальная, — прошептал он.
— Нет, Дмитрий. Я просто забрала обратно то, что принадлежит мне. Свой дом.
Она достала чемодан и поставила перед ним.
— Собирайся. Сегодня.
И впервые за долгое время воздух в квартире стал легче.
Дмитрий стоял посреди комнаты и оглядывался так, будто всё ещё надеялся проснуться и обнаружить, что произошедшее было дурным сном. Но чемодан уже лежал раскрытым, и вещи — те самые рубашки, свитера, мелочи, годами занимавшие полки и пахнувшие прежней жизнью, — одна за другой отправлялись внутрь. Марина укладывала их спокойно. Без криков, без упрёков, без театральных жестов. С таким выражением лица, с каким выбрасывают просроченный йогурт: неприятно, но необходимо.
Через час всё стихло. Чемодан исчез вместе со своим владельцем, дверь закрылась, и в квартиру наконец вошла долгожданная тишина.