— Его зарплата водителя — примерно тринадцать тысяч гривен. Из них около пяти тысяч уходит на топливо, рыболовные снасти и платные подписки в телефоне. Всё, что остаётся, идёт в общий бюджет. Я этого не отрицаю, это тоже участие. Но за квартиру плачу я.
Мария медленно повернула голову к мужу.
— Дмитрий. Посмотри мне в глаза.
Он нехотя поднял взгляд. Ни раскаяния, ни стыда в нём не было. Только раздражение. Такое, какое бывает у ребёнка, которого застали на месте проступка.
— Ты хотел переписать на мать жильё, за которое расплачиваюсь я. И даже не счёл нужным сказать мне об этом. Объясни почему.
— Потому что ты бы сразу запретила! — выпалил он, будто давно держал эти слова внутри. — У тебя всё только по-твоему! Ты со своей кондитерской носишься, как с младенцем! А мама одна, ей нужна уверенность в завтрашнем дне!
— У твоей мамы остались деньги после продажи её квартиры, — негромко сказала Мария. — Девятьсот двадцать тысяч гривен. На эту сумму можно взять однокомнатную. А если поискать дальше от центра — даже небольшую двухкомнатную. Почему она не купила себе жильё?
Галина Ивановна резко вскинулась.
— Это мои сбережения! На старость! Я не собираюсь их трогать!
— Разумеется. Зачем расходовать своё, если можно протянуть руку к чужому.
Фраза повисла над столом тяжело и неподвижно, словно гиря, поставленная на чашу весов.
Галина Ивановна сперва залилась краской, потом стала белой как мел, а через секунду снова покраснела.
— Ты… ты гадюка, — прошипела она. — Я всегда говорила Дмитрию: эта твоя жена, эта невестка — змея. Ледяная, расчётливая!
— Расчётливая? Возможно, — Мария чуть кивнула. — Я ведь кондитер, Галина Ивановна. Каждый день отмеряю граммы, миллилитры, температуру. Ошибёшься на пять граммов — и весь торт испорчен. Так что да, к точности я привыкла.
— Мам, хватит, — пробормотал Дмитрий. — Маш, давай спокойно всё обсудим…
— Мы и говорим спокойно. Просто вы до этого обсуждали всё без меня. За моей спиной. У нотариуса. А нормально — это когда человеку говорят прямо в лицо.
Мария поднялась из-за стола и подошла к окну. За стеклом дрожали жёлтые огни фонарей. Снег опускался неторопливо, лениво, будто и ему некуда было спешить.
— Я не стану устраивать истерику, — произнесла она ровно. — Не буду рыдать, кричать и швырять тарелки. Я просто объясню, что будет дальше.
Она обернулась к ним.
— Завтра утром я поеду к своему юристу. Подготовлю документы, которые подтверждают: кредит по этой квартире выплачивался мной. У меня сохранены чеки, квитанции, банковские выписки. Каждый платёж ушёл с моего счёта.
Дмитрий заметно побледнел.
— Маш, ну зачем сразу так…
— Затем, что вы вдвоём собирались оставить меня без жилья. Без квартиры, куда я вложила всё, что имела. И ты, Дмитрий, прекрасно это понимал. Понимал и молчал.
Она прошла по кухне — три шага к плите, три обратно. Кухня была маленькой. Здесь она готовила им завтраки, обеды и ужины. Здесь же по ночам выпекала пробные партии пирожных для кондитерской, пока Дмитрий и его мать спокойно спали в комнатах.
— Знаешь, что больнее всего? — спросила Мария, и в голосе впервые появилась горечь. — Не нотариус. Не дарственная. Даже не сами бумаги. А три слова на полях: «Невестке не говорить». Для вас я даже не Мария. Не жена. Не человек. Я просто невестка. Удобная функция, которая платит и мешает.
Галина Ивановна открыла рот, но Мария подняла ладонь, останавливая её.
— Я ещё не закончила. У вас есть два пути. Первый: Галина Ивановна покупает себе жильё на собственные деньги и съезжает. Дмитрий остаётся здесь, мы вместе продолжаем закрывать кредит и отдельно решаем, что осталось от нашего брака. Если там вообще ещё что-то осталось.
— А второй? — глухо спросил Дмитрий.
— Второй вариант такой: я подаю заявление о разделе имущества с учётом всех моих выплат. Юрист уже объяснил мне, что суд смотрит не только на фамилии в документах, но и на то, кто реально платил. Я заберу свою часть. А вы вдвоём будете выплачивать остаток кредита сами. Пятнадцать тысяч двести гривен в месяц. Ещё два года. Из зарплаты водителя и из маминых неприкосновенных накоплений «на старость».
Она говорила без злости и без победного удовлетворения. Просто перечисляла факты. Как рецепт: двести граммов муки, три яйца, щепотка соли. Ровно, сухо, точно.
Галина Ивановна вцепилась пальцами в край стола.
— Дмитрий! Ну скажи ей!
— Что сказать, мам? — он будто сдулся. Всё его простое, подпитанное материнской уверенностью мужество вытекло из него, как воздух из проколотого мяча. — Она права. Платила она. Все квитанции у неё.
— Значит, ты предаёшь родную мать!
— Я никого не предаю. Я просто…
— Тряпка! — сорвалась на визг свекровь. — Весь в отца! Тот тоже никогда не мог…
Она вдруг оборвала себя на полуслове и прижала ладонь ко рту. В глазах у неё блеснули слёзы — не театральные, не для давления, а настоящие, растерянные и беспомощные.
Мария смотрела на это молча.