Следом проснулся тот самый противный внутренний шёпот, который обычно вылезает ближе к трём ночи и начинает грызть изнутри: «А может, ты и правда перегнула? Может, стоило сказать мягче? Может, нельзя так резко?» Но к шести утра этот голос наконец сдох сам собой. Марина вспомнила своё бельё в чужих руках, чужие пальцы в своих шкафах — и сомнения разом рассыпались.
Она поднялась, прошла на кухню, включила чайник и налила себе кофе. И тут увидела Ирину Викторовну.
Та уже сидела за столом с таким видом, будто принимала жалобы населения в районной администрации. Перед ней стояли судочки, термос и пакет, из которого торчали какие-то тряпки.
Марина медленно прикрыла глаза.
— Великолепно. Значит, вчерашнего вам показалось недостаточно.
Ирина Викторовна сжала губы в тонкую линию.
— Я не к тебе пришла. Я к сыну.
— В семь утра? С едой и баулами? Очень тактично, ничего не скажешь.
Из гостиной высунулся Дмитрий. Волосы всклокочены, лицо недовольное, но явно не настолько, чтобы развернуть мать обратно к двери.
— Ну зачем сразу начинать? — пробормотал он. — Мама просто привезла еды.
— Разумеется. Бедный мальчик же в блокаде. Второй день на диване страдает, ему подкрепление необходимо.
— Опять началось, — буркнул Дмитрий.
— Нет, дорогой. Как раз сейчас всё закончится.
Марина поставила чашку на стол и посмотрела на них обоих.
— Слушайте внимательно. Я больше не собираюсь играть в этот семейный театр. Ирина Викторовна, вы забираете свои контейнеры, свои советы и привычку приходить без приглашения. Дмитрий, ты сегодня же решаешь, куда переезжаешь.
— Куда переезжаю? — переспросил он с таким искренним изумлением, будто она предложила ему переселиться на другую планету без паспорта и обуви.
— Ногами, Дима. Очень старый, но надёжный способ перемещения. К маме, к приятелям, в аренду — взрослые люди обычно находят варианты.
— Ты вообще себя слышишь?
— Впервые за долгое время — да.
Ирина Викторовна всплеснула руками.
— Ты только посмотри на неё! Мужа из дома гонит! Нормальная жена так не поступает!
— Нормальная свекровь тоже не является с утра пораньше брать чужую квартиру осадой.
— Дмитрий имеет право здесь находиться!
— Формально — пока да. До развода. Но удобства закончились, аттракцион закрыт.
— Я никуда не собираюсь, — упрямо сказал он. — У нас семья. Все ругаются, потом мирятся.
Марина чуть наклонила голову.
— Ты пришёл мириться? Серьёзно? Странный метод. Пока я вижу только маму в качестве подкрепления и термос с макаронами.
— Просто не надо рушить всё из-за какой-то ерунды.
— Ерунды? — Марина коротко усмехнулась, даже не от злости, а от потрясения. — Ерунда — это когда ты купил не тот хлеб. А когда твоя мать разгуливает по моей квартире так, будто это её наследственная дача, а ты стоишь рядом и блеешь что-то невнятное, — это не ерунда. Это диагноз вашим отношениям.
— Снова твои умные формулировки.
— Ну кто-то же должен здесь говорить предложениями, а не набором вздохов и междометий.
— Марина! — сорвалась Ирина Викторовна. — Ты совсем совесть потеряла!
— Нет. Я потеряла терпение. Совесть как раз держалась дольше всех.
Дмитрий опустился на стул и провёл ладонями по лицу.
— И что теперь? Прямо всё? Вот так, в один день?
— Не в один. И не просто. Очень тяжело. Я два года убеждала себя, что всё ещё можно исправить. Что ты вот-вот найдёшь нормальную работу. Что вы с мамой наконец перестанете быть связаны пуповиной через весь город. Что я ещё немного потерплю — и станет легче. Но легче не стало. Стало хуже. И знаешь, что обиднее всего? Даже предательства какого-то красивого не было. Без драм, без страстей, без громких сцен. Меня просто каждый день, тихо и по-бытовому, отодвигали к краю моей же собственной жизни.
Он ничего не ответил.
Марина заговорила уже тише, но от этого её слова звучали ещё жёстче:
— Я возвращаюсь с работы и не чувствую, что пришла домой. Я будто попадаю в место, где должна отчитываться: почему задержалась, почему не приготовила, почему устала, почему недовольна. А ты смотришь на меня так, словно я какая-то неудобная программа, которую надо обновить, чтобы она перестала мешать.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло, — глухо сказал Дмитрий.
— Зато тебя это вполне устраивало.
Ирина Викторовна резко поднялась.
— Всё ясно. Ты решила выставить моего сына виноватым. Очень удобно. Сама выбрала работу, карьеру, домом заниматься не хочешь, а виноват он.
Марина повернулась к ней.
— Карьеру? Вы так это называете? Я выбрала не карьеру. Я выбрала оплачивать реальность. Потому что коммуналка, продукты и кредиты почему-то не принимают материнскую заботу вместо денег.
— Я бы никому не позволила так разговаривать с матерью!
— А я бы не позволила матери мужа распоряжаться в моём доме. Видите, у каждого свои представления о прекрасном.
Дмитрий вдруг вскочил из-за стола.
— Ладно. Хорошо. Я уйду.
Ирина Викторовна ахнула:
— Дима!
— Да, мам. Уйду. Потому что иначе это никогда не закончится.
Марина внимательно посмотрела на него. На долю секунды ей даже захотелось поверить, что сейчас он произнесёт что-то взрослое. Настоящее. Что-то, после чего можно будет хотя бы уважать его за попытку. Но Дмитрий добавил:
— Только это временно. Пока ты не остынешь.
И именно в этот момент внутри у неё окончательно щёлкнуло.
— Нет, Дима. Это не временно. Это навсегда.
Он растерянно моргнул.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Я подаю на развод.
Ирина Викторовна так резко опустилась обратно на стул, что ложка в стакане звякнула.
— Ты ненормальная.
— Возможно. Но, похоже, именно это безумие сейчас меня и спасёт.
— Марин, ну не надо сразу такими словами разбрасываться, — поморщился Дмитрий. — Разводятся из-за чего-то действительно серьёзного.
— А это, по-твоему, несерьёзно? Хорошо, давай по пунктам. Муж стабильно не работает. Домом не занимается. Его мать ходит сюда как к себе. На мою сторону ты не встаёшь никогда. Мои вещи трогают без спроса. Решения обо мне обсуждают без меня. Я в этой семье кто — живой человек или сервисная служба с функцией оплаты?
— Ты всё выставляешь так, будто мы какие-то чудовища.
— Вот в этом и ужас. Вы не чудовища. Вы обычные люди, которым слишком удобно пользоваться чужими силами, временем и деньгами. От этого даже противнее.
Сборы растянулись почти на два часа. Ирина Викторовна причитала, Дмитрий ходил по квартире с выражением великого страдальца и складывал вещи так медленно и торжественно, будто его силой выселяли из фамильного поместья.