Словно надеялась умилостивить нечто такое, чему, как Андрей уже начинал понимать, угодить было невозможно.
Его не было дома всего одиннадцать дней.
Одиннадцать. И вот во что превращался дом, стоило ему исчезнуть из него ненадолго.
Он почти открыл рот, чтобы окликнуть их. Почти сделал шаг вперёд. Но так и остался стоять на пороге, потому что какая-то часть его уже всё поняла: сейчас он вмешается — и перед ним тут же разыграют спектакль. Лицо Виктории смягчится, голос станет ласковее, тем самым голосом, которым она разговаривала при нём. Мать поднимется с пола и скажет, что просто решила немного помочь. Всё мгновенно выстроится в приличную, удобную картинку, прежде чем он успеет разглядеть правду.
Поэтому Андрей не вошёл.
Он остался у двери.
И продолжил смотреть.
Он заметил движение ноги Виктории раньше, чем успел осознать, что именно сейчас произойдёт.
Это не было случайностью. Ничего случайного не было ни в том, как она поставила стопу, ни в том, как перенесла вес тела, ни в коротком взгляде, брошенном прямо на ведро за мгновение до удара. Она пнула его резко — достаточно сильно, чтобы оно с гулким металлическим звоном проскользило по плитке. Вода внутри взметнулась, плеснула через край и широкой дугой разлетелась во все стороны.
Она хлынула на пол. Забрызгала нижние шкафчики. Окатила Наталью.
Мать вздрогнула всем телом. Она будто сжалась в комок — так сжимаются люди, которые слишком долго учились становиться незаметными. Мокрые руки судорожно метнулись к дверце ближайшего шкафчика, пальцы вцепились в неё, ища хоть какую-то опору. Вода пропитала блузку, холодом расползлась по коленям и ногам. На одно страшное мгновение Наталья качнулась, потеряв равновесие на скользкой плитке, и Андрей увидел, как близка она к тому, чтобы упасть.
Но она удержалась.
Нашла опору. Выпрямилась, насколько смогла.
И не вскрикнула. Даже не произнесла ни слова.
Виктория посмотрела на растёкшуюся по полу воду. Потом перевела взгляд на Наталью, которая уже снова тянулась за тряпкой. И тоже промолчала. В её лице в тот миг не было явной злобы — и именно это оказалось самым жутким. Это уже даже не походило на ненависть. Скорее на полное равнодушие. Старшая женщина на полу была для неё всего лишь очередной помехой, которую следовало убрать, как грязное пятно на плитке или тарелку, оставленную в раковине.
Виктория развернулась и пошла обратно в гостиную. Каблуки сухо щёлкали по мокрому полу. Она ни разу не оглянулась.
Пальцы Андрея на дверном косяке побелели от напряжения.
Он стоял всё там же, в проёме, пока мать выкручивала тряпку и принималась собирать разлитую воду. И в голове одно за другим всплывали все разговоры, которым он раньше не придал значения.
Телефонные звонки, во время которых голос Натальи звучал непривычно. Тише, чем всегда. Осторожнее. Она будто заранее взвешивала каждое слово и говорила, что всё хорошо, именно тем тоном, каким люди убеждают не собеседника, а самих себя. Тогда Андрей решил, что мать просто стареет. Становится спокойнее. Привыкает к новому укладу.
Он вспомнил вечера, когда возвращался домой, а дом был безупречен: ужин уже стоял готовый, ни пылинки на поверхностях, всё вымыто, сложено, расставлено по местам, а Наталья уходила к себе в комнату уже к восьми. Виктория тогда говорила: «Ей нравится быть при деле, ты же знаешь, какая она». И Андрей кивал. Более того — он чувствовал благодарность. Ему действительно казалось, что ему есть за что благодарить.
И ещё он вспомнил, что мать никогда не жаловалась.
Ни единого раза.