— Вон отсюда! Сил больше нет смотреть, как ты тут шастаешь, высматриваешь да нос суёшь куда не просят! — Ирина Сергеевна произнесла это, даже не повернув головы. Она стояла у окна спиной к Марине и смотрела вниз, будто ругалась не с невесткой, а с прохожими во дворе. — Между прочим, это жильё моего сына. Захотим — и за дверь тебя выставим!
Марина замерла посреди прихожей. В одной руке у неё был пакет с продуктами, лицо оставалось спокойным, почти неподвижным. Ни дрожи в губах, ни вспышки в глазах. За последние два года она выучилась держаться именно так. Эта жизнь многому её обучила.
Ирина Сергеевна поселилась у них восемь месяцев назад. Сначала речь шла всего о «паре недель»: у неё, дескать, затеяли ремонт в старой панельной квартире. Потом ремонт вроде бы завершился, но уезжать свекровь не собиралась. Она просто осталась — как громоздкий шкаф, который внесли в комнату и почему-то забыли вынести обратно.
Квартира у Марины с Максимом была двухкомнатная, в новом доме на Соборной. Ипотеку Марина тянула сама: каждый месяц, без задержек, со своей зарплаты менеджера в туристическом агентстве. Максим работал в автосервисе, но его деньги всякий раз исчезали раньше, чем подходила дата платежа. То «с заказом накладка вышла», то «премиальные задержали», то «долг вернул знакомому». Объяснения менялись, итог оставался прежним. Марина давно перестала вслушиваться.
В пятницу вечером Ирина Сергеевна притащила в дом компанию. Пришли трое: её подруга Полина с мужем и какой-то мужчина по имени Артём, которого Марина видела, кажется, всего второй раз. Гости заняли кухню, расставили бутылки, включили телевизор так громко, будто собирались перекричать весь подъезд.
Марина вернулась домой около половины девятого. На кухонном столе громоздилась немытая посуда ещё после прошлых посиделок, пепельница была набита до краёв, а на полу темнело высохшее пятно от чего-то пролитого.
— Максим, — она заглянула в комнату.
Муж лежал на диване и лениво листал ленту в телефоне.
— Ты видел, что творится на кухне?
— Мама с людьми пришла, — он только плечами повёл. — И что?
— И что, — еле слышно повторила Марина. — Да ничего.
Она развернулась, прошла в ванную и закрылась изнутри. Несколько секунд смотрела на своё отражение. Тридцать один год. Синие тени под глазами. Волосы собраны наспех, как попало. В турагентстве начинался самый напряжённый сезон: с девяти утра до семи вечера, а иногда и до восьми она разбирала заявки, брони, звонки и чужие отпуска. Домой возвращалась без сил. И дома её встречало вот это.
С кухни доносился раскатистый смех Ирины Сергеевны — громкий, театральный, будто она выступала перед залом. «Ой, Полинка, ну ты даёшь, я сейчас упаду!» Марина повернула кран сильнее, чтобы шум воды заглушил их голоса.
Ирина Сергеевна была из тех женщин, про которых говорят: себе на уме. При посторонних — весёлая, щедрая, шумная, всех обнимет, накормит, анекдот расскажет, за столом станет душой компании. Но дома будто снимала маску. Начинала распоряжаться, придираться, перекладывать чужие вещи, выбрасывать всё, что ей не нравилось. Однажды она отправила в мусор новые кроссовки Марины — заявила, что они «занимали место на полке».
— Я за них две тысячи четыреста гривен отдала, — сказала тогда Марина.
— И что с того? Страшные они были, — спокойно ответила свекровь и ушла смотреть сериал.
Максим в тот момент находился рядом. Он всё слышал. И промолчал.
После этого Марина долго сидела в машине возле дома. Просто сидела за рулём и смотрела перед собой. Думала.
Со временем она уловила закономерность: стоило ей попытаться возразить или обозначить границы, как Ирина Сергеевна тут же начинала рыдать. Мгновенно. Слёзы появлялись по первому требованию, глаза краснели, губы дрожали. «Я сыну всю жизнь отдала, а теперь меня из дома гонят». Максим сразу бросался её утешать, а на Марину смотрел так, будто именно она совершила что-то ужасное.
Это было не просто поведение. Это было отточенное мастерство.
В одно апрельское утро Марина поехала в ЦНАП.
Не потому, что случилась какая-то новая ссора. Просто она поняла: пора. Мысль зрела давно — ещё с прошлого лета, когда Ирина Сергеевна впервые, громко и при Полине, объявила: «Квартира-то Максимкина, пусть кое-кто не забывается». Тогда Марина промолчала. Но фразу запомнила.
В ЦНАПе ей пришлось простоять в очереди сорок минут. Она заказала выписку из Государственного реестра вещных прав. Когда получила лист, внимательно пробежала глазами строки. Там всё было указано ясно и без двусмысленностей: собственник — Марина Викторовна Никонова. Только она.
Иначе и быть не могло. Ипотеку оформляли на Марину. Первый взнос — девяносто две тысячи гривен — она внесла из собственных накоплений. А Максим тогда лишь сказал: «Ты справишься, у тебя доход стабильнее».
Марина сфотографировала документ на телефон, сложила выписку в сумку и вышла на улицу.
Потом она зашла в кофейню напротив, заказала капучино и набрала маму.
— Мам, у тебя диван в гостевой комнате свободен?
— Конечно свободен. Ты что, хочешь приехать?
— Возможно. Только не прямо сейчас. Скоро.
Мама не стала расспрашивать. Она вообще умела чувствовать моменты, когда лишние вопросы только мешают.
Окончательно всё решилось в субботу.
С самого утра Ирина Сергеевна была злая. Видимо, Полина сказала ей по телефону что-то неприятное, но что именно — Марина не поняла. Свекровь ходила по квартире, тяжело вздыхала, гремела кастрюлями, с силой захлопывала дверцы шкафчиков. Марина сидела за кухонным столом с кофе и рабочими бумагами: до понедельника нужно было проверить бронирования.
— Ты бы хоть порядок навела, — бросила Ирина Сергеевна, проходя мимо.
Марина подняла глаза от документов.
— Я уберусь вечером.
— Вечером! Слышали? Она вечером уберётся! — Ирина Сергеевна резко обернулась. В её голосе уже зазвучала та самая интонация: громкая, давящая, базарная, будто разговаривала она не дома, а пыталась перекричать толпу. — Ты вообще понимаешь, во что жильё превратила? Везде грязь, бардак, Максимчику даже поесть приготовить некому…
— Достаточно.