— Я к вам в домработницы не нанималась, Жанна Викторовна! У вас есть взрослая дочь, которая живёт вместе с вами, вот пусть она и убирает вашу квартиру! Я жена вашего сына, у нас с Романом свой дом и своя семья! На этом всё!
— Роман, это я. Ты можешь сейчас же приехать? Мне срочно нужны банки.
В голосе Жанны Викторовны, раздавшемся в трубке, не было даже намёка на просьбу. Она не допускала мысли, что ей могут отказать, и заранее отметала любые объяснения. Именно этот вкрадчивый, но жёсткий до металла тон Роман ненавидел ещё с подростковых лет.
Он зажмурился, провёл пальцами по переносице, стараясь удержать хотя бы остатки вечернего спокойствия. Плечи, которые только-только расслабились после тяжёлого рабочего дня, снова напряглись, будто на него надели невидимый панцирь.
— Привет, мам. Уже поздно, я только с работы вернулся. Какие банки? Завтра завезём, — произнёс он ровно, без раздражения, прекрасно понимая: любой резкий оттенок в голосе будет тут же замечен и использован против него.
Марина сидела напротив в кресле с книгой в руках и невольно опустила глаза. Слов свекрови она не слышала, зато слишком хорошо знала эту интонацию в голосе мужа. Она означала одно: нормальный вечер закончился. Сейчас начнётся привычное, тягучее выматывание нервов — надоедливое и мучительное, как ноющая зубная боль.
— Какие-какие… Пустые, что у вас на балконе стоят! Я вот решила огурцы на зиму закрыть, а Оксане плохо, она в магазин сходить не может, — протянула в трубку Жанна Викторовна жалобным голосом. — Лежит бедняжка, совсем никакая. Или ты, может, устал? Родной матери помочь уже сил нет? Я ведь не мешки тебя таскать прошу.
Роман молчал. Он смотрел в одну точку на стене, и Марина заметила, как на его лбу появилась глубокая складка. Его снова загнали в угол. Откажет — получит получасовую лекцию о бессердечии, неблагодарности и сыновнем долге.
Согласится — придётся снова одеваться и ехать на другой конец города из-за очередной прихоти, которая, скорее всего, была всего лишь проверкой на послушание. «Оксане плохо» — этот козырь Жанна Викторовна вытаскивала всякий раз, когда хотела добиться своего.
Тридцатилетняя Оксана, крепкая и здоровая, как рабочая лошадь, загадочным образом начинала «плохо себя чувствовать» каждый раз, когда речь заходила о делах по дому, покупках или любой мало-мальской обязанности.
Марина увидела, как муж набрал воздуха, собираясь возразить, но уже знала: смысла в этом нет. Проще было потратить полчаса, чем потом слушать телефонную сцену и смотреть, как Роман сидит, будто из него выжали последние силы. Она решительно закрыла книгу и поднялась.
— Я съезжу, — негромко сказала она, но так, чтобы муж услышал.
Роман посмотрел на неё с такой смесью благодарности и вины, что ей стало ещё тяжелее. Он прикрыл ладонью микрофон.
— Марин, не надо. Я сам…
— Сиди, — перебила она. — Я справлюсь быстрее.
Она подошла, забрала у него телефон и приложила к уху. Голос её прозвучал вежливо, почти приторно доброжелательно.
— Добрый вечер, Жанна Викторовна. Роман очень устал. Я сейчас соберу банки и через полчаса привезу вам.
На том конце провода на секунду повисло молчание. Свекровь явно не ожидала такого поворота. Вся её партия была рассчитана именно на сына.
— А-а… Марина… Ну что ж, привози, раз уж так вышло, — наконец выдавила она, и разочарование в её голосе даже не пыталось спрятаться.
На балконе стояла картонная коробка, набитая пыльными трёхлитровыми банками. Ненужные осколки прошлого, от которых почему-то всё никак не удавалось избавиться. Марина с отвращением подняла коробку. Стекло глухо звякнуло друг о друга. Ей казалось, что она несёт не банки, а наглядный символ всех обязанностей, которыми Жанна Викторовна годами привязывала к себе Романа: тяжёлых, пустых и совершенно бессмысленных.
Дом свекрови встретил её привычным запахом старой мебели, сырости и кислым кухонным духом. В подъезде тускло горела единственная лампочка, разливая по облезлым стенам синеватый полумрак и делая всё вокруг ещё более унылым. Марина нажала на звонок.
Через несколько секунд за дверью послышались шаркающие шаги. Стоило Жанне Викторовне открыть, а Марине переступить порог, как она сразу поняла: её ждали, и спектакль уже был подготовлен.
Картина оказалась настолько предсказуемой, что Марина не почувствовала ничего, кроме глухого, давнего раздражения. В гостиной, залитой синеватым мерцанием огромного телевизора, где визгливо спорили участники очередного ток-шоу, в глубоком кресле развалилась Оксана.
«Бедная больная», которой якобы было настолько плохо, что она не могла встать, спокойно листала что-то в телефоне. Холодный свет экрана ложился на её лицо бледными пятнами. Рядом с ней стоял небольшой столик, и Марина уже безошибочно знала, что вся эта сцена продумана до мелочей.