Одна. Без Артёма, без его родителей и без чужих расписаний.
С самого утра мобильный буквально не умолкал. Артём набирал её номер с упрямством будильника — каждые четверть часа. Потом к этому добавились сообщения от свекрови.
«Екатерина, ты ведёшь себя несерьёзно. Артём весь на нервах, у него давление подскочило. Как тебе не стыдно так обращаться с пожилыми людьми?»
Екатерина молча перевернула телефон экраном к столу и ушла на кухню. Там Тамара Сергеевна уже достала старый семейный альбом и разложила снимки возле чашек.
— Помнишь, как мы с твоим отцом впервые выбрались в Одессу? — с тёплой улыбкой спросила она. — Он тогда тоже придумал тащить с нами свою сестру и её пятерых детей. А я ему сказала: «Игорь, если они едут, я остаюсь дома и крашу все табуретки в розовый».
— И чем всё закончилось?
— Уехал без меня. Через три дня вернулся. Сказал, что без жены даже море какое-то пресное. После этого подобных предложений больше не звучало. Но Артём… он не такой. Он за материнский подол держится мёртвой хваткой.
В этот момент раздался звонок в дверь. Екатерина почему-то сразу подумала, что это муж, но ошиблась. На пороге стояла Людмила Викторовна — в той самой новой широкополой шляпе, которая выглядела на ней до смешного неуместно.
— Можно? — голос свекрови звучал непривычно мягко, почти ласково.
— Проходите, Людмила Викторовна, — Екатерина отступила в сторону, освобождая проход.
Та вошла, окинула взглядом прихожую, затем прошла в комнату и осторожно опустилась на самый край кресла, будто пришла не ругаться, а вести важные переговоры.
— Катя, ну зачем устраивать этот цирк? — начала она. — Разве из-за какой-то поездки стоит ломать семью? Артём сам не свой. Он ведь хотел хорошего. Чтобы мы отдохнули все вместе, по-семейному, дружно…
— Людмила Викторовна, большая семья — это замечательно, если у каждого в ней остаётся личное пространство. Вы хоть раз спросили, хочу ли я свой единственный отпуск за год провести под ваши замечания о том, как правильно жить?
— Какие ещё замечания? — свекровь всплеснула руками. — Я же просто пытаюсь помочь. Ты даже зажарку в суп кладёшь не вовремя, я же вижу…
— Вот именно! — Екатерина резко развела руками. — Об этом я и говорю. Артём поставил условие: либо я еду с вами, либо могу оставаться здесь навсегда. Я выбрала второе и приняла его слова буквально. Так в чём теперь проблема?
— А билеты? Путёвка? Деньги же пропадут!
— Мой билет сдайте. Или возьмите вместо меня соседку. Мне без разницы.
Людмила Викторовна плотно сжала губы.
— Ты стала слишком жёсткой, Екатерина. Раньше ты была куда уступчивее. Это мать тебя так настроила?
Тамара Сергеевна, стоявшая у кухонного проёма, негромко усмехнулась:
— Нет, Людмила Викторовна. Это её здравый смысл наконец проснулся. Моей дочери тридцать два года, а вы до сих пор считаете нормальным решать, какого цвета купальник ей покупать.
— Мы о ней заботимся!
— Забота — это когда спрашивают: «Как ты себя чувствуешь?» А не: «Почему ты до сих пор не нажарила моему сыну котлет?»
Свекровь поднялась, с достоинством поправила свою нелепую шляпу и посмотрела на Екатерину уже без всякой мягкости.
— Хорошо. Если ты так всё повернула… Артём поедет с нами. А я уж позабочусь, чтобы там у него была такая компания, что он про тебя и думать забудет. Запомни мои слова.
Когда за ней с грохотом закрылась дверь, Екатерина неожиданно ощутила не боль, а облегчение. Будто с неё наконец сняли тяжёлый пыльный ковёр, под которым она годами пыталась дышать.
Следующие три дня тянулись как в тумане. Екатерина ходила на работу, не отвечала на бесконечные сообщения мужа и спокойно занималась возвратом своей части оплаты через турагентство. К счастью, бронь была оформлена на её имя, а платёж она вносила собственной картой.
Вечером перед их «семейным вылетом» Артём всё-таки приехал сам. Вид у него был злой, уставший и помятый.
— Я сдал твой билет, — соврал он с порога, проходя в квартиру тёщи.