Я уловила это раньше, чем успела осознать: рядом Дмитрий будто окаменел. Его плечо прижалось к моему, и через ткань рубашки я почувствовала, как резко напряглись мышцы.
— Анастасия, — тихо произнёс он.
— Потом, — она небрежно махнула рукой, даже не взглянув на него. — Сейчас всё поясню. Вы с Мариной оба зарабатываете, детей у вас нет. А у других — дети, кредиты, жильё. Так что всё честно. Правда ведь, Марина?
Она перевела взгляд на меня. Прямо, с ожиданием. И вместе с ней на меня уставились все за столом — человек пятнадцать, не меньше.
Я не ответила.
— Анастасия, — осторожно вмешалась тётя Надежда, — может, не стоит вот так, при всех…
— А что не так? — Анастасия улыбнулась шире. — Мы же родные люди. Тут чужих нет.
И она продолжила читать. Назвала ещё три позиции. Подруги — по десять, по пятнадцать тысяч. В конце подвела итог: сто шестьдесят тысяч гривен.
Листок она аккуратно сложила и положила перед собой, словно только что завершила деловой отчёт. Потом села.
За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то в углу тихо гудит аппаратура ведущего. Татьяна Михайловна смотрела в свою тарелку. Дмитрий дышал тяжело, носом, с еле заметным свистом. На виске у него выступила напряжённая вена.
Я отсчитала семь секунд. Ровно семь. И за это время никто не произнёс ни звука.
Я взяла салфетку, медленно промокнула пальцы, расправила её на коленях. Потом спокойно потянулась к листку.
Анастасия заметила это слишком поздно. Она дёрнулась было вперёд, но бумага уже оказалась у меня в руках.
— Марина, ты что… — начала она.
— Минуточку, — сказала я ровно. — Здесь просто не хватает одной строки.
Я достала из сумки ручку. Обычную чёрную шариковую. Развернула лист и в самом низу, под последней записью, аккуратно добавила ещё одну.
Затем повернула листок к гостям и прочитала вслух. Тем же бесстрастным голосом. Так, будто зачитывала не семейный скандал, а прейскурант.
— Анастасия — Марине: тридцать четыре тысячи гривен. Долг с две тысячи двадцать второго года. До сих пор не возвращён.
Я положила бумагу обратно. Точно туда, где она лежала до этого.
Теперь тишина стала другой. Более плотной, почти осязаемой. Тётя Надежда прикрыла рот ладонью. Дмитрий смотрел на меня, не моргая. Татьяна Михайловна впервые за весь вечер подняла глаза от тарелки.
Анастасия открыла рот. Закрыла. Потом снова попыталась что-то сказать.
— Ты… — голос у неё сорвался и стал хриплым. — Ты что сейчас устроила?
— То же самое, что и ты, — ответила я. — Огласила список. Только внесла недостающую информацию.
Она резко поднялась. Стул с неприятным скрипом отъехал назад по полу. Анастасия стояла надо мной, сжав кулаки так сильно, что тёмно-бордовые ногти почти впились в кожу ладоней.
— Это… — она захлебнулась словами. — Это низко. Ты при всех… на МОЁМ юбилее…
— Ты тоже называла суммы при всех, — напомнила я, не повышая голоса. — Я лишь дописала ещё один пункт. Формат тот же. Список тот же. Открытость. Ты ведь сама сказала — всё должно быть прозрачно.
— Это СОВСЕМ ДРУГОЕ! — Анастасия резко повернулась к Дмитрию. — Дима! Ты вообще слышишь, что делает твоя жена?
Дмитрий всё ещё сидел неподвижно. Только кадык у него дёрнулся, когда он сглотнул.
— Анастасия, — наконец сказал он, — это правда?
— Да какая разница?! — она всплеснула руками. — У меня юбилей! МОЙ праздник! А она тут решила выставлять мне счета!
— Так ты нам тоже выставила, — тихо произнёс дядя Игорь с другого конца стола.
Он заговорил впервые за весь вечер.
Анастасия обернулась к нему, потом медленно обвела взглядом остальных. Тётя Надежда опустила глаза. Екатерина откинулась на спинку стула и молчала. Татьяна Михайловна водила пальцем по тонкому краю бокала, всё ещё не поднимая головы.
— Мам, — Анастасия посмотрела на Татьяну Михайловну. — Мам, ну скажи хоть ты.
Свекровь подняла взгляд. Сначала посмотрела на дочь. Потом на меня. И снова на дочь.
— Настенька, — сказала она очень тихо, — ты действительно не отдала Марине деньги?
Анастасия застыла с приоткрытым ртом. Секунда. Другая. Потом резко развернулась и вышла из зала. Каблуки застучали по плитке часто, зло, почти истерично.
Ведущий молча выключил микрофон и сел в стороне. Фотограф опустил камеру себе на колени, словно понял, что снимать сейчас уже нечего.
За столом зашевелились шёпоты. Екатерина наклонилась к соседке и быстро что-то зашептала ей на ухо. Племянница Виктория уткнулась в телефон; я почти не сомневалась, что она уже кому-то пересказывает случившееся. Дядя Игорь налил себе рюмку, выпил молча и без всякого тоста.
Я сидела и смотрела на листок. Внизу, под чужими суммами, чернела моя строка. Ровные буквы на белой бумаге. Тридцать четыре тысячи гривен. С две тысячи двадцать второго года.
Потом я посмотрела на собственные руки. Они лежали спокойно. Совершенно спокойно. Ни дрожи, ни слабости в пальцах. Это даже удивило меня: я думала, что после такого меня начнёт трясти. Но нет. Наоборот, впервые за весь вечер под рёбрами перестало тянуть и сжимать.
Дмитрий поднялся из-за стола и пошёл следом за Анастасией. Я осталась на месте.
Тётя Надежда чуть подвинулась ко мне, наклонилась ближе и осторожно коснулась моего локтя.
— Ты серьёзно? Тридцать четыре тысячи? — спросила она почти шёпотом.
— У меня есть скрин перевода, — так же тихо ответила я. — Если нужно, могу показать.
Тётя Надежда медленно покачала головой.