Татьяна Сергеевна, разумеется, почти сразу взяла билет на поезд. Будто всё было заранее расписано по минутам.
— Она по нам скучает, — произнёс Андрей, стараясь говорить спокойно. — Ей в этом году семьдесят пять.
— Семьдесят четыре, — автоматически поправила я. — Семьдесят пять ей исполнится только в ноябре.
Он раздражённо отмахнулся, словно это была какая-то мелочь, не заслуживающая внимания.
— Да какая разница? Мама у меня одна. И мы у неё одни. А море… море никуда не убежит.
И вот на этих словах меня будто изнутри обожгло. Перед глазами разом встали все эти семь лет. Все его одинаковые фразы про то, что море подождёт. Все купальники, которые так и оставались с ценниками. Чемоданы, которые я доставала из шкафа, протирала от пыли, а потом снова задвигала обратно. Четыре сорванных отпуска. Шестьсот сорок тысяч гривен, ушедших в никуда. Мои смены по двенадцать часов, после которых кожа на руках лопалась от антисептика.
— Ладно, — тихо сказала я.
Андрей облегчённо выдохнул. Плечи у него опустились, лицо смягчилось. Он решил, что всё снова прошло по старому сценарию. Что я опять проглотила, уступила, смирилась.
— Вот и хорошо, — сказал он почти ласково. — Я тогда маме сейчас перезвоню. Пусть своё постельное захватит, а то у нас запасного почти нет.
Я молча кивнула, вышла из кухни и направилась в комнату Алины.
— Собирай вещи, — сказала я с порога. — Мы улетаем послезавтра.
Алина оторвалась от телефона и растерянно посмотрела на меня.
— Мам, но папа же только что…
— Я слышала, что сказал папа, — перебила я. — А теперь собирай чемодан. Купальник, книги, зарядку. Документы у меня.
Она несколько секунд просто смотрела на меня, будто боялась поверить. А потом вдруг улыбнулась. Настоящей улыбкой — первой за последние недели. И тут же полезла за своим рюкзаком.
Я вернулась на кухню. Андрей уже сидел за столом с телефоном у уха и обсуждал с Татьяной Сергеевной, какие простыни ей удобнее взять с собой.
— Андрей, — произнесла я.
Он поднял глаза.
— Что?
— Я не буду сдавать билеты.
Он замер.
— То есть как это?
— Очень просто. Мы с Алиной летим. А ты остаёшься дома и встречаешь свою маму.
В трубке резко стало тихо. Похоже, Татьяна Сергеевна тоже перестала говорить и прислушалась.
— Ты сейчас серьёзно? — спросил Андрей.
— Абсолютно. Семь лет, Андрей. Семь лет я нигде не отдыхала. Четыре раза мы отменяли поездки и теряли деньги. Я работаю шесть дней в неделю, по двенадцать часов, и у меня руки трескаются от постоянной обработки. Мне сорок восемь. И я хочу наконец увидеть море.
— А мама? — он повысил голос. — Что я должен ей сказать?
— Правду. Что твоя жена уехала в отпуск. Первый раз за семь лет.
Он резко поднялся, стул с неприятным скрипом отъехал по полу.
— Марина, если ты так поступишь… — Он запнулся, подбирая слова. — Это будет неуважение. К моей матери. И ко мне тоже.
— А четыре отменённых отпуска — это было уважение ко мне?
Ответа не последовало. Он стоял, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Из динамика донёсся взволнованный голос Татьяны Сергеевны:
— Андрей! Что происходит? Что она там говорит?
Я больше ничего не сказала. Развернулась и вышла.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Сидела в комнате Алины и по несколько раз проверяла документы. Мой паспорт. Паспорт дочери. Бронь гостиницы. Страховку. Подтверждение трансфера. Всё было оплачено заранее. Всё было готово.
Утром, пока в квартире ещё стояла сонная тишина, я вырвала лист из блокнота и написала всего несколько строк:
«Андрей, мы с Алиной улетели. Вернёмся через десять дней. Встреть маму. Нам этот отпуск действительно нужен. Марина».
Я оставила записку на кухонном столе, рядом с его любимой кружкой. Потом взяла два чемодана, разбудила Алину и вызвала такси.
Уже на пороге я невольно оглянулась. Квартира была тихой. Андрей спал.
— Пойдём, — сказала я дочери.
В машине Алина долго молчала. Минут пять она смотрела в окно, потом негромко спросила:
— Мам, он сильно разозлится?
— Да, — честно ответила я. — Разозлится.
— И что теперь?
Я посмотрела на утренний город за стеклом. Серые дома, знакомые остановки, люди, спешащие по своим делам. Всё было таким обычным. А через несколько часов я должна была увидеть море. Впервые за семь лет.
— Ничего, — сказала я. — Теперь мы едем.
В аэропорту я выключила телефон. Включила его уже в самолёте, когда мы набрали высоту. На экране сразу появились двенадцать пропущенных звонков от Андрея и три сообщения от Татьяны Сергеевны: «Марина, что ты себе позволяешь?», «Верни ребёнка домой!», «Я этого так не оставлю!»
Я прочитала, не ответила и убрала телефон в сумку. Алина сидела рядом и читала книгу. За иллюминатором лежали белые облака.
А море оказалось тёплым.
Мы вернулись через три недели — загорелые, отдохнувшие, будто немного другие. В холодильнике стояли банки с огурцами: Татьяна Сергеевна всё-таки привезла свои заготовки. На кухонном столе лежала моя записка. Та самая. Андрей так и не убрал её.
Когда мы вошли, он сидел в зале. Посмотрел на нас молча. Ни приветствия, ни упрёка вслух. Потом поднялся и ушёл в спальню. Дверь за ним закрылась.
С тех пор он спит на диване в зале. Со мной почти не разговаривает — передаёт всё через Алину: «Скажи маме, что я задержусь на работе», «Спроси у мамы, где квитанция», «Передай маме, что звонила Татьяна Сергеевна». А сама Татьяна Сергеевна теперь звонит ему каждый вечер. Алина говорит, что через стену слышно одно и то же: «Сынок, она тебя не ценит. Это не жена, а наказание».
А я стала спать спокойно. Впервые за долгие семь лет. На тумбочке у моей кровати лежит маленькая ракушка, которую Алина нашла на пляже.
Муж считает, что я предала семью. Свекровь уверена, что я бросила его ради курорта. А я всё думаю: если семь лет подряд у тебя не было ни одного настоящего дня отдыха, разве нельзя хотя бы один раз выбрать себя?
Может, я и правда перегнула с запиской и этим внезапным отъездом? Или после семи лет без отпуска имела право улететь без его разрешения?