— Наша Марина — просто ангел, три года мать вытаскивала, руки у неё золотые! — Артём с размаху стукнул ладонью по столешнице и придвинул к себе блюдо с нарезкой. — За такое грех не выпить. Виктория, подай, пожалуйста, то сухое вино.
За столом сразу поднялся одобрительный гул. Елена Сергеевна, моя свекровь, сидела на почётном месте, в сиреневой кофточке. Выглядела она ещё бледной, но уже заметно окрепшей. После инсульта лицо почти пришло в норму, только левый уголок рта едва заметно дёргался, когда она начинала нервничать. Напротив устроилась её тридцатилетняя дочь Виктория и с ленивым видом перекатывала по тарелке виноградины.
Я заняла место с краю, поближе к проходу на кухню. На подлокотнике кресла валялся старенький тонометр с потёртой липучкой, посеревшей от времени. Час назад я принесла его из спальни, потому что Елена Сергеевна пожаловалась на шум в ушах. Манжета всё ещё отдавала спиртом и дешёвым хозяйственным мылом.
— Да, Марина, — протянула тётя Оксана, соседка с нашей лестничной площадки, покачивая головой и прихлёбывая чай. — Такого человека после болезни поднять — это не шутки. И накормить, и перевернуть, и судно вынести. Не каждая невестка выдержит. Повезло вам, Елена Сергеевна.
Свекровь довольно кивнула и отломила вилкой кусочек магазинного торта за какие-то шестьдесят гривен. Сначала она бросила взгляд на Викторию, потом перевела глаза на меня.
— Марина, конечно, старалась, тут спорить нечего, — произнесла Елена Сергеевна ровным, почти официальным голосом. — Но долг есть долг. Артём привёл её сюда, в эту квартиру, они уже пятнадцать лет здесь живут. Семья всё-таки. Только раз уж мы все собрались, скажу прямо: раз мне стало лучше, нужно навести порядок с документами. Дарственную я оформила. На Викторию. Квартира перейдёт ей. Ей скоро рожать, жильё понадобится. А Артём — мужчина, он сам себе заработает.
Комната будто провалилась в тишину. Даже разговоры оборвались. С улицы стало слышно, как по мокрому асфальту шуршат автомобильные шины. Самый обычный вечер в спальном районе, от дома до остановки автобуса — три минуты пешком.
Артём застыл с вилкой в пальцах. Его лицо постепенно налилось густой краснотой. Он посмотрел сначала на меня, затем на сестру.
— Мам, ты это серьёзно? — спросил он глухо. — А мы тогда как? Мы же пятнадцать лет здесь живём. Ремонт делали. Окна пластиковые поставили за восемнадцать тысяч гривен.
— А вы и будете тут жить, пока я жива, — невозмутимо ответила Елена Сергеевна, поправляя воротник кофты. — Разве я вас на улицу гоню? Но хозяйкой станет Виктория. Так будет правильно. Она моя родная дочь, моя кровь. А Марина… Марина женщина разумная. Она и дальше мне поможет. Из уважения. Ведь не за квадратные метры ты, Марина, за мной ухаживала? Мы же не чужие люди.
Я опустила глаза на тонометр, лежавший на подлокотнике. Внутри всё будто вымерзло и опустело. За эти три года я уже успела привыкнуть к такому холоду. Я слишком хорошо знала цену этому уходу: шестнадцать тысяч гривен в месяц за сиделку, которую я оплачивала днём из собственных денег, заработанных ночными бухгалтерскими подработками. Артём был уверен, что в обеденный перерыв я сама прибегаю с работы, потому что офис находится недалеко. О Надежде он не знал. Никто не знал. Я молчала, потому что так казалось проще. Своими руками создала видимость, будто всё даётся мне без особого труда.
— Ты ведь сама говорила, что мы семья, когда три года назад маму из больницы забирали, — неожиданно вмешалась Виктория, глядя на меня ясными, почти невинными глазами. — Марина, почему ты молчишь? Маме нельзя нервничать, у неё сейчас опять давление подскочит.
Я медленно поднялась из-за стола и аккуратно свернула резиновые трубки тонометра. Липучка громко затрещала, и все снова посмотрели на меня.
— Пойду посуду вымою, — сказала я.
Собственный голос прозвучал удивительно спокойно.
На кухне стоял запах заварки и старой клеёнки. Я открыла кран с горячей водой и сунула ладони под струю. Вода обжигала пальцы, но я почти ничего не ощущала.
За три года таких дней набралось столько, что они слиплись в один тяжёлый, липкий ком. До сих пор помню первую зиму после её инсульта. Артём тогда уехал в командировку на две недели — хотел подзаработать. На складе он получал около шестнадцати тысяч восьмисот гривен, и почти половина сразу уходила на кредиты за старую корейскую машину.
— Марина, присмотри за ней, — просил он меня перед отъездом на вокзал. — Всё-таки мать. Кроме нас, больше некому. Виктория занята, у неё личная жизнь налаживается.
И я присматривала. Поднималась в пять утра, варила несолёную кашу. Потом мчалась на основную работу в бюджетное учреждение, где ведущим бухгалтером получала пятнадцать тысяч двести гривен. В обед неслась обратно домой, чтобы сменить простыни. Елена Сергеевна тогда ещё не могла говорить — только смотрела на меня тяжёлым, требовательным взглядом. Особенно невыносимыми становились те дни, когда я не успевала вернуться вовремя.