Она поморщилась и, не понижая голоса, так чтобы услышали все за столом, произнесла:
— Марина, у тебя пересолено. То ли свёкла, то ли селёдку плохо вымочила.
За столом мгновенно стихли разговоры. Двадцать пять человек будто разом забыли, о чём говорили. Кто-то уткнулся взглядом в тарелку, кто-то сделал вид, что поправляет салфетку. А у меня в тот же миг запылали уши.
— Тогда готовь сама, — спокойно сказала я. — Кухня свободна.
Ирина дёрнулась, словно её окатили холодной водой.
— Да я же пошутила, — быстро пробормотала она. — Что ты так реагируешь?
— Я не «так» реагирую, — ответила я. — Я три дня стояла у плиты на двадцать пять человек. Без оплаты. Ради твоего юбилея. В моём доме.
Тишина стала ещё плотнее. Дмитрий медленно положил штопор на скатерть.
— Марина, — произнёс он негромко. — Давай не сейчас.
— А когда? — я посмотрела на него. — После того как я перемою ещё тридцать тарелок?
Я развернулась и ушла на кухню. Руки у меня дрожали, но не от страха. От бешенства. Двенадцать лет. Почти сотня таких посиделок. И ни одного нормального «спасибо» от Ирины. Только придирки: то мало соли, то много, то скатерть выбрана не та, то вилки лежат не под тем углом.
Поздно вечером, когда последние гости наконец разъехались, Дмитрий появился в дверях кухни.
— Ты выставила меня перед сестрой дураком, — сказал он.
Я как раз домывала бокалы. Их было двадцать шесть. Один Ирина разбила и даже не подумала извиниться.
— А ты выставил меня прислугой перед двадцатью пятью людьми, — сказала я. — Потому что промолчал.
Он ничего не ответил. Просто ушёл в спальню и закрыл дверь слишком резко, с тяжёлым нажимом.
Посуду я домывала одна. Как и всегда.
В тот вечер я даже посчитала всё: восемьдесят пять тарелок, двадцать пять бокалов, три противня, пять кастрюль, салатники, соусники, вилки, ложки, ножи. Два часа двадцать минут я провела у мойки без перерыва. Закончила уже в час ночи. Погасила свет и прямо там, на кухне, опустилась на табурет. Спина ныла огнём. Пальцы распухли от кипятка.
А спустя неделю Дмитрий сообщил, что на Новый год к нам придут тридцать человек.
Тридцать. Я даже не стала удивляться. Просто написала это число на листке и прикрепила его магнитом к холодильнику.
Готовка растянулась на три дня. Начала я двадцать девятого. Холодец, заливное, три разных салата, рыбный пирог, утка в духовке, картофель по-деревенски, мясные и сырные нарезки, канапе, два торта. Дмитрий тем временем купил ёлку, поставил её в гостиной и повесил гирлянду. На этом его участие закончилось.
Тридцать первого декабря, в четыре часа дня, я завязала фартук. Тот самый, синий, с большим карманом, где у меня всегда лежало кухонное полотенце. Двенадцать лет я надевала этот фартук перед каждым застольем. Ткань уже выцвела, кое-где протёрлась, а одну лямку я дважды пришивала заново.
Гости начали подтягиваться к семи. К девяти гостиная была забита полностью — все тридцать человек на месте. Родня, коллеги, соседи, Ирина с мужем. Дмитрий стоял у входа, сиял, жал руки, обнимал мужчин, хлопал их по плечам. А я таскала блюда из кухни в гостиную. Вперёд-назад. Снова и снова.
Около половины одиннадцатого я вынесла уже четвёртую тарелку с нарезкой — первые три смели подчистую — и вернулась к плите за горячим. Утка ещё доходила в духовке. Картошка успела остыть в кастрюле, её надо было срочно разогреть. Я поставила сковороду на огонь.
В кухню заглянул Дмитрий. Галстук съехал набок, лицо раскраснелось, в руке — бокал.
— Ну что там с горячим? — спросил он. — Все уже ждут. Виктор третий раз интересуется.
Я стояла у плиты в заляпанном фартуке. От рук пахло луком, чесноком и рыбой. За стеной громко смеялись тридцать человек, которых пригласил он. А кормила их я.
— Сейчас будет, — сказала я.
— Давай только побыстрее, — он сделал глоток. — Праздник всё-таки.
Праздник. Я три дня готовила без остановки. Тридцать первого встала в шесть утра. Не успела ни накраситься, ни уложить волосы. Даже переодеться не смогла: под фартуком была та же кофта, в которой я днём чистила рыбу.
Дмитрий вернулся к гостям, и через стену донёсся его бодрый голос:
— Уже несут, горячее на подходе!
Следом раздался смех.
Я опустила взгляд на свои руки. Красные, загрубевшие, потрескавшиеся от воды и работы. На коже проступал свежий ожог.