в тени яблони. Артём поставил рядом тот самый складной стул, потом сбегал в дом и вернулся со старой кружкой — с отколотой ручкой, знакомой до боли. Из неё Марина когда-то пила чай по утрам, ещё в те годы, когда водила его в детский сад. Он налил ей из термоса горячий чай и, будто командир на посту, произнёс:
— Сидишь здесь. Сегодня твоя работа — наблюдать. И никаких «я сейчас быстренько подмету», никаких «только огурцы полью». Ясно?
Марина уже открыла рот, чтобы возразить. Просто по привычке: спорить, отмахиваться, делать всё самой — так она жила последние сорок лет. Но вдруг слова куда-то исчезли. Она молча откинулась на спинку и позволила себе просто смотреть.
Илья с помощником распускали доски, пила надрывалась так звонко, что за соседским забором тут же заходился лаем пёс. Максим — когда-то рыжий мальчишка, а теперь вовсе не рыжий, а лысоватый, плотный и важный — мешал раствор и что-то обстоятельно объяснял девушке, держащей ящик с рассадой. Артём переходил от одного к другому: где-то уточнял, где-то подставлял плечо, кому-то помогал придержать доску, кому-то коротко кивал. И лицо у него было совсем взрослое — собранное, уверенное, хозяйское. Её мальчик. Хозяин этого двора. Нет, даже не так. Хозяин той самой жизни, которую он теперь по кусочкам возвращал ей, своей матери.
Ближе к трём Марина всё-таки поднялась со стула. Сидеть без дела она могла, но не бесконечно.
— Я обед сделаю, — объявила она Артёму.
— Мам…
— Не начинай. Тут человек двадцать, все с утра на ногах. Что они ели? Бутерброды?
— Ну… хлеб, колбаса там…
— Вот именно. Сейчас что-нибудь придумаю.
Она ушла в дом. Внутри встретила прохлада и запах дачной пыли, прогретой летом. Марина открыла холодильник и невольно вздохнула. В начале сезона он всегда выглядел жалко: несколько яиц, кусок масла, пакет кефира, банка горчицы непонятного возраста. Почти пусто. Ничего, решила она. Значит, придётся выкручиваться.
Но стоило ей выйти на крыльцо, чтобы позвать Артёма и послать его в магазин, как выяснилось, что всё уже решено. Девушка с флоксами протянула ей два огромных пакета.
— Здесь овощи, курица, яйца, мука, масло, — быстро перечислила она. — Артём вчера всё купил. Сказал: «Мама обязательно захочет готовить. Не спорьте с ней, просто отдайте продукты».
Марина взяла пакеты, посмотрела на девушку, потом перевела взгляд на сына. Тот стоял в стороне и с таким серьёзным видом рассматривал крепление стропил, будто от этого зависела судьба всей стройки.
— Ты, — сказала она ему в спину. — Когда ты только успел?
— Мам, я к этому три месяца готовился, — ответил Артём, даже не обернувшись. — Ты лучше скажи, когда блины будут.
Вот это уже оказалось выше её сил. Марина скрылась в доме, плотно прикрыла за собой дверь и целую минуту стояла неподвижно, прижав ладони к лицу. Потом глубоко выдохнула, закатала рукава и взялась за тесто.
Спустя час во дворе появился длинный стол. Парни сбили его из тех же досок — быстро, неровно, зато крепко и с каким-то весёлым азартом. На столе исходила паром картошка: Марина тушила её по очереди в трёх сковородках, потому что большой кастрюли на даче не нашлось. Рядом лежали огурцы и помидоры, нарезанные крупными ломтями, по-простому, как раньше, когда над салатами никто особенно не мудрил. А посередине высилась целая гора блинов — тонких, ажурных, с хрупкими поджаристыми краями. Тех самых. Её фирменных. Когда-то такие блины исчезали стопками за три минуты, стоило только голодным десятиклассникам добраться до тарелки.
— Тёть Марин, — проговорил кто-то с набитым ртом; кажется, это был Кирилл, тот самый, что когда-то разбил стекло. — Я таких блинов лет пятнадцать не ел, честное слово. У нас дома мама не пекла, всё полуфабрикаты да полуфабрикаты.
— Знаю, — ответила Марина и неожиданно для самой себя улыбнулась. — Поэтому ты у нас до самого вечера и торчал.
Все рассмеялись — громко, легко, по-молодому, хотя за столом сидели уже взрослые люди. И этот смех, разлившийся по её дачному двору, показался Марине лучшим звуком за последние десять лет.
Вдруг она поднялась. Медленно оглядела всех. Илья застыл с ложкой в руке, Артём сразу насторожился. Марина взяла поварёшку, зачерпнула компот из кастрюли в кружку и подняла её перед собой.
— Ребята, — сказала она, и собственный голос прозвучал для неё непривычно твёрдо. — Простите меня, сегодня я уже три раза плакала. Первый раз — от страха. Второй — от радости. Третий раз — по причине, о которой мне сейчас надо сказать вслух.