сперва поинтересоваться, что именно мы привыкли есть, — договорила Татьяна Сергеевна. — Я бы, например, попросила обычный оливье. Без этих ваших выдумок и ресторанных замашек.
Ольга почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось, а к горлу подступил тяжёлый ком. Она медленно положила нож рядом с тарелкой и, пробормотав, что сейчас принесёт соус, вышла на кухню. Там она прислонилась спиной к холодильнику и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Вечер, которого она ждала с таким волнением, всё больше напоминал не праздник, а какое-то испытание на прочность.
Через пару минут Ольга заставила себя вернуться в гостиную. Села на своё место, взяла вилку, но еда уже не имела вкуса. Каждый кусок будто застревал в горле. Она молча наблюдала, как Татьяна Сергеевна с подчёркнутым видом отодвигает от себя тарелку, а Екатерина копается в салате, выбирая одни огурцы и с гримасой оставляя всё остальное.
— А помнишь, Алёша, как Ирина готовила? — вдруг оживилась свекровь, повернувшись к сыну.
Ирина была той самой первой девушкой Алексея, с которой он встречался ещё до Ольги. Татьяна Сергеевна вспоминала её при любом удобном случае, будто специально выбирала момент побольнее.
— Вот у кого руки были на месте, — продолжила она. — И пироги выходили замечательные, и мясо сочное. А уж борщ какой у неё получался!
— Мам, хватит, — устало произнёс Алексей.
— Что значит хватит? — возмутилась Татьяна Сергеевна. — Уже и правду сказать нельзя? Твоя жена даже утку, самую обычную, приготовить толком не сумела. Седьмая годовщина, а сдвига никакого.
Екатерина тихо фыркнула и снова уткнулась в телефон, быстро набирая очередное сообщение. Ольга поднялась из-за стола так резко, что стул чуть слышно скрипнул по полу.
— Я принесу десерт, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим, глухим.
На кухне она остановилась у окна. За стеклом медленно падал снег. Редкие прохожие торопились по тротуару, кутаясь в воротники. В соседних домах светились окна, там тоже кто-то сидел за ужином, разговаривал, возможно, отмечал что-то дорогое и важное. Только, наверное, в тех квартирах никто не превращал семейный вечер в разбор ошибок.
Оставшаяся часть ужина прошла тяжело и почти без слов. Ольга разливала чай, ставила на стол десерт, убирала пустые и полупустые тарелки. Гости сидели с непроницаемыми лицами, время от времени обмениваясь короткими замечаниями о погоде, пробках и цене на бензин. Казалось, все просто ждут, когда наконец можно будет уйти.
Около девяти Татьяна Сергеевна решительно поднялась.
— Ну что, засиделись. Нам пора.
В прихожей, натягивая пальто, она громко сказала мужу, явно рассчитывая, что Ольга услышит:
— Придётся по дороге куда-нибудь заехать и нормально поесть. А то уходим почти голодные.
— Вот так гостей не принимают, — подхватила Екатерина, завязывая шарф. — В другой раз лучше сразу в ресторан пойдём. Там хотя бы готовят люди, которые умеют это делать.
Виктор Андреевич пробормотал что-то про то, что раньше женщины действительно знали толк в кухне, и первым шагнул за дверь.
Алексей вышел проводить их до лифта. Ольга осталась в прихожей и слышала, как он вполголоса пытался что-то сказать матери. Но Татьяна Сергеевна отвечала нарочито громко:
— Не надо её выгораживать, Алёша. Я же не со зла говорю. Просто гостей нужно уметь принимать.
Когда дверь наконец закрылась, в квартире стало непривычно тихо. Ольга стояла посреди прихожей и чувствовала, как в груди поднимается уже не обида. Нет, это было что-то другое — более холодное, твёрдое и решительное.
Она прошла в гостиную и посмотрела на стол: почти нетронутые блюда, погасшие свечи, смятые салфетки, бокалы с недопитым вином. Всё, во что она вложила столько сил, выглядело теперь ненужным и жалким.
Алексей вернулся бледный, растерянный.
— Оль, прости их. Они просто…
— Не надо, — тихо остановила она его. — Пожалуйста, не надо.
Она начала собирать тарелки. Алексей молча подошёл и стал помогать. Утку, над которой Ольга провела полдня, они без разговоров выбросили: есть её уже никому не хотелось. Следом в мусорное ведро отправились салаты. На столе остался только хлеб — тот самый, который за ужином назвали «тяжёлым».