за представление? — договорила она. — Я продала свою квартиру, а ты теперь выталкиваешь меня на лестницу? Марина, я ведь относилась к тебе как к родной дочери… Любила тебя. А ты…
— Лариса Павловна, — ровным голосом произнесла Марина Сергеевна, распахивая входную дверь шире, — вы перепутали родственные чувства с хозяйственной сумкой.
Андрей резко схватился за ручку чемодана:
— И куда нам теперь идти?
Только в тот момент до него дошло, что это не вспышка и не попытка припугнуть. Марина Сергеевна вынесла в коридор последний пакет и аккуратно поставила рядом его кроссовки.
— На продаже квартиры настаивал ты. Ты взрослый мужчина, Андрей. Значит, и отвечать должен сам. Где вы будете жить — решайте без меня, — сказала она. — Ты мне не муж.
В этот момент из квартиры этажом выше появилась Нина — в пёстром халате, с таким колючим взглядом, что им можно было без слов пресечь любую бытовую хитрость. Звать её не требовалось. Она жила напротив и за десять лет привыкла слышать всё, что происходило на лестничной клетке.
— Я тут посижу немного, — объявила она и уселась на табуретку, которую будто из воздуха достала. — Прослежу. А то вдруг телевизор сам решит прогуляться.
Лариса Павловна тут же схватилась за грудь:
— Мне плохо… Давление подскочило… Сердце колет… Сейчас упаду…
— Одну минуту, — Марина Сергеевна достала из аптечки в прихожей нашатырь, смочила ватку и поднесла ей под нос.
Лариса Павловна вздрогнула, шумно вдохнула и неожиданно заметно оживилась.
— Значит, в сознании, — спокойно заключила Марина Сергеевна. — Скорую вызывать не буду. Острых признаков не наблюдаю.
— Ведьма, — прошипела Лариса Павловна. — Чтоб тебе…
— Довольно, — отрезала Нина. — В чужом доме проклятиями не разбрасываются. Ваши вещи вон там.
Андрей ещё несколько раз пытался продавить Марину Сергеевну. То обещал, то упрекал:
— Я всё исправлю, слышишь? Кольцо куплю, хочешь? Только не позорь меня. Давай поговорим нормально. Мать у меня одна. Ты жестокая. Кто тебе стакан воды подаст, когда состаришься?
— С этим вопросом обратись к тем, кто продаёт жильё пожилых ради кроссовера, — ответила она.
В её голосе не было ни истерики, ни злости. Только холодная ясность.
Дверь закрылась. По подъезду протянулся скрежет чемоданных колёс. Лариса Павловна ещё что-то бормотала про неблагодарных людей, Андрей бросил через плечо: «Ты ещё пожалеешь», — но потом и он замолчал.
Марину Сергеевну знобило. Пальцы дрожали, но к валерьянке она не потянулась. Нина принесла ей стакан воды.
— Молодец, — сказала соседка. — Давно пора было. Я за твоим «мальчиком» наблюдала. Он любил только то, что шуршит да блестит.
— Спасибо, Нина.
— Себя благодари. Выстояла ведь.
Когда квартира наконец опустела, Марина Сергеевна села на стул. Пугала её не тишина. Страшнее была пустота, в которой вместо живых слов оставались только чужая экономия на салфетках и планы на твоё имущество.
И вдруг она отчётливо поняла: мужчин в её жизни больше не будет. Не потому, что она «никому не нужна». А потому, что теперь она никому не обязана доказывать, будто способна стать хорошей женой. Она устала играть в семью, где всё заранее перекошено. Теперь ей предстояло беречь собственный покой.
Зазвонил телефон. Это был Максим.
— Мам, мы доехали. Почти всё уже отмыли. Алина нашла кружки с жёлтыми ромашками, сказала, что это будут наши праздничные. Я полку на кухне закрепил и кран подтянул — он немного подтекал. Здесь так хорошо… Дышится легко. Спасибо тебе.
В его словах звучала не только благодарность. В них была уверенность.
— Живите там, сынок, — сказала Марина Сергеевна. — Пусть мой внук растёт в этом доме. Завтра приеду, привезу шторы и постельное бельё. Посмотрю, что ещё нужно привести в порядок.
Телефон перешёл к Алине.
— Марина Сергеевна, вы нас спасли. Правда. Будто камень с души сняли… — она на секунду замолчала. — Простите, не хотела говорить громко и пафосно. Я просто счастлива. Мы яблони видели. Я научусь печь ваш пирог — тот самый, с вареньем. И будем вас звать на чай. Спасибо вам.
— Алина, — мягко ответила Марина Сергеевна, — я научу тебя не только пироги печь. Сначала научу находить время для отдыха. А остальное приложится.
Она положила трубку и посмотрела на платье, висевшее в шкафу. Пусть висит. Как напоминание.
Впереди были новая колыбель, крошечные ползунки и яблони в цвету. Этого оказалось достаточно, чтобы больше не верить в чужие «чудеса», а поверить наконец в своё собственное счастье.