Он бушевал почти два часа без передышки. Двери гремели одна за другой — кухня, прихожая, спальня. Обвинял меня в скупости, твердил, что без него наше дело давно бы развалилось. Мол, это он поднимал всё с нуля — в пыли, в сырости, сутками на ногах. А я, по его словам, только и умею, что сидеть «в уютном кабинете и щёлкать по клавишам».
Под «кабинетом» подразумевался кухонный стол. Старый ноутбук, калькулятор, кипа папок. Зимой в квартире едва набиралось шестнадцать градусов — отопление, видите ли, дорого обходится, «надень кофту, Тетяна».
Потом он хлопнул входной дверью и исчез.
Я осталась в тишине. Посмотрела на ладони — сухая кожа, проступившие вены, ногти подстрижены коротко. Руки человека, который четырнадцать лет ведёт бухгалтерию и не знает, что такое салонный маникюр. Потому что «денег нет, компания еле держится».
Я достала ту самую папку. Банковская выписка за прошлый год — двенадцать листов мелким шрифтом.
Ресторан «Палермо» — четыре тысячи двести гривен. Я там ни разу не была. Последний раз мы выбирались куда-то отмечать годовщину свадьбы пять лет назад — в обычную вареничную.
Цветочный на проспекте Ленина — две тысячи триста. Мне он в последний раз подарил букет на пятидесятилетие. Гвоздики, купленные на заправке. Ценник — сто девяносто гривен — так и остался под плёнкой.
Ювелирный салон «Золотой» — семнадцать тысяч четыреста. Кольцо. Мне украшение он дарил только на свадьбу в 2008-м. С тех пор — ни серёжек, ни цепочки. «Зачем тебе, Тетяна, ты же всё равно не носишь».
Я взяла калькулятор и начала складывать. Строка за строкой. Жёлтым маркером выделяла каждую трату, которая не имела к нашей семье никакого отношения.
В среднем — восемьдесят тысяч гривен ежемесячно. На протяжении трёх лет.
Два миллиона восемьсот восемьдесят тысяч гривен.
А я три года не могла дойти до стоматолога. Ночами зуб ныл так, что приходилось глотать обезболивающее. Но «денег нет, подожди до следующего квартала». Зимние сапоги — четвёртый сезон подряд. Подошва истёрлась, ноги коченели с ноября по март. «Дотерпи до весны, потом купим».
Два миллиона восемьсот восемьдесят тысяч. А мне — гвоздики с бензоколонки.
Олег появился через двое суток. Будто ничего не произошло. Сел за стол, попросил добавки. Я молча положила.
Папку убирать не стала. Двенадцать страниц, исполосованных жёлтым.
Спустя неделю он явился с «новостью».
— Оксана ждёт ребёнка, — произнёс Олег, остановившись посреди комнаты так, словно объявлял о получении премии. Руки в карманах, подбородок задран, цепочка на груди поблёскивает.
Я сидела на диване с книгой. Закрыла её и посмотрела на него.
— Дальше?
— Ей нужно нормальное жильё. Сейчас она ютится в комнате — восемь квадратов. Там младенцу не место.
— И ты предлагаешь?..
— Она временно переедет к нам. Пока я не подыщу ей квартиру.
К нам. В мою квартиру. Купленную на деньги моих родителей. Мама продала дачу — два миллиона восемьсот тысяч гривен. Папа расстался с гаражом и погребом — миллион четыреста. Четыре миллиона двести тысяч. Мама плакала, подписывая документы — тридцать лет каждое лето они проводили там. Но сказала: «Это для тебя, Тетяна. Чтобы у тебя было своё».
Жильё оформили на меня. Тогда Олег только кивнул: «Так надёжнее. У меня кредитная история испорчена».
Он всегда повторял одно и то же: оформляй на себя. Подписывай ты. Так спокойнее.
— Олег, — сказала я ровно. — Оксана сюда не переедет.
— Она беременна! Ты же женщина, должна понять!
— Я женщина, которую ты три года обманывал. Которой рассказывал про отсутствие денег, а сам ежемесячно спускал восемьдесят тысяч на другую. Я та, что ходила с больным зубом и мёрзла в старых сапогах. Пока рестораны, букеты и кольца доставались не мне.
— Откуда ты всё это…
— Банковская выписка. Двенадцать страниц. Я бухгалтер, если забыл. У меня доступ к расчётному счёту, к корпоративной карте, к каждому переводу за последние три года.
Он осёкся. Сглотнул. Цепочка дрогнула на шее.
— Этот дом и мой тоже, — произнёс тише.
— Нет. Документы оформлены на меня. Четыре миллиона двести тысяч — средства моих родителей. Есть расписки, договор купли-продажи на моё имя. И машина — тоже. Hyundai двадцать второго года. Техпаспорт, страховка — всё зарегистрировано на меня.
— Ты не рискнёшь.
— Я лишь констатирую факты. Восемнадцать лет ты сам просил: «Запиши на себя». Я так и делала. Теперь всё записано на меня.
Он поднялся. Долго смотрел — тяжёлым, неподвижным взглядом. Потом развернулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Без хлопка. И это было страшнее любого крика.
Я осталась сидеть с раскрытой книгой на коленях. Сердце колотилось, но пальцы были спокойны. Ни дрожи.
Вечером позвонил Иван.
— Мам, папа звонил. Кричал, что ты его из дома выгоняешь.