Опасение, которое он так старательно загонял вглубь, всё‑таки прорвалось наружу.
Тарас взлетел по ступенькам на веранду, едва не растянувшись из‑за валяющейся под ногами пустой бутылки. Лицо его покрылось пятнами, ладони подрагивали — то ли от паники перед матерью, то ли от ужаса перед женой. Он метнулся к столу, словно собирался собственным телом прикрыть Оксану от последствий её поступка.
— Оксана, прекрати немедленно! — пискнул он, и голос предательски сорвался. — Ты что творишь? За столом люди! Поставь на место!
Она посмотрела на него спокойно и пристально. Ни истерики, ни обиды — только холодная отстранённость, будто перед ней был не муж, а нечто неприятное и мелкое. Не спеша, почти демонстративно, она наклонила чашу. Тяжёлый салат с майонезом с глухим шлепком рухнул на запятнанную скатерть, разлетевшись брызгами и испачкав рукав Тетяны.
Повисла вязкая тишина. Слышно было только, как над нарезкой лениво жужжит муха.
— Ты с ума сошла? — прошипела свекровь, стряхивая с одежды липкие кусочки картошки. — Богдан, ты это видишь? Да она ненормальная! Продукты переводит! Мы к ней по‑человечески, а она… неблагодарная!
— Мама, подожди! — Тарас ухватил Оксану за локоть и потянул к углу дома, подальше от пристальных взглядов родственников.
Она не стала вырываться сразу, но через секунду резко освободила руку, будто прикосновение было ей неприятно. Они остановились возле водосточной трубы. От Тараса пахло пивом и тревогой; он тяжело дышал, озираясь на шумную веранду.
— Ты переходишь все границы, — зашептал он, стараясь, чтобы его не услышали. — Так нельзя. Это моя семья. Богдан выпил, ему за руль нельзя. Куда их сейчас? Вечером? Давай спокойно: они переночуют, я их хоть на полу уложу, без всяких удобств. Утром уедут, обещаю. Не устраивай цирк. Не ставь меня в дурацкое положение перед родными.
Оксана смотрела на него и с трудом узнавала человека, за которого когда‑то вышла замуж. Перед ней стоял не мужчина, а мягкая бесформенная масса, пытающаяся угодить всем сразу.
— В неудобное положение ты себя поставил сам, — произнесла она тихо. — Когда без спроса привёз сюда этот табор. Когда позволил матери распоряжаться на моей кухне. И когда сейчас вместо решения проблемы начинаешь ныть.
— Какая проблема? — всплеснул он руками. — Они что, убили кого‑то? Поели, выпили — и что? Тебе жалко? Ты теперь при деньгах, на внедорожнике ездишь. Тебе этот салат как кость в горле?
— Дело не в салате. Ты привёл сюда людей, которые считают, что имеют право меня поучать. Послушай, о чём они говорят.
С веранды доносились громкие, развязные реплики.
— Гляньте, городская цаца! — визгливо разносился голос. — Салат ей не угодил! В наши годы за такое быстро бы характер поправили. Тарас у нас мягкий, вот она и крутит им как хочет. Женщину надо держать в узде, а не ключи ей вручать!
— Точно! — подхватил мужской бас. — Разбогатела, значит, нос задрала. Думает, честным трудом такой дом покупают? Ничего, завтра отправим её грядки копать — быстро спесь слетит.
Оксана коротко усмехнулась и взглянула на мужа. Тот покраснел и отвёл глаза.
— Слышал? — спросила она. — Уже составляют план моего «воспитания». Сегодня — советы, завтра перекопают газон под картошку, а послезавтра решат, что баня им нужнее, чем мне мастерская.
— Они пьяные, — жалко пробормотал Тарас. — Утром будут другими. Потерпи один вечер. Ради меня. Если ты их выгонишь, мать меня сгрызёт. Она мне жизни не даст.
— Если я их оставлю, жизни не будет у меня, — отрезала Оксана. — Я приезжаю сюда отдыхать, а не развлекать хамов.
Она шагнула ближе. Голос стал сухим, как треск веток под ногами.
— Сейчас четыре часа. У тебя и твоих родственников есть двадцать минут, чтобы собрать вещи и уехать. Такси до Киева стоит две тысячи гривен. Если у Богдана нет денег — оплатишь ты. Если и у тебя нет — займи у мамы.
— А если я скажу, что они остаются? — он попытался выпрямиться, но решимость выглядела наигранной. — Я твой муж. И это тоже мой дом.
— Нет, — спокойно ответила она. — Дом куплен на мои накопления до брака и оформлен на меня. Ты здесь гость. И ведёшь себя соответственно — как плохой гость.
Она глубоко вдохнула, словно окончательно отсекая прошлое.
— Либо они уезжают сейчас, либо ты собираешь свои вещи и едешь с ними. В тот ржавый «Логан» к Богдану — и к маме. И сюда больше не возвращаешься. В квартиру тоже. Ключи оставишь на столе.
Тарас замер, глядя на неё с открытым ртом. Он ждал криков, истерики, но не этого ледяного спокойствия.
— Ты серьёзно? Из‑за шашлыков? Из‑за мамы? Мы же пять лет вместе!
— Не из‑за шашлыков. А потому что ты выбрал быть удобным сыном, а не мужем. Ты позволил им унижать меня в моём доме. Решай. Время пошло.
Она развернулась и вернулась на веранду. Компания притихла, но ненадолго. Тетяна, всё ещё вытирая пятна майонеза салфеткой, уже готовилась к новой атаке.
— Ну что, договорились? — язвительно протянула она. — Муженёк объяснил тебе, как себя вести? Садись, выпей штрафную, пока я добрая. И вилку чистую принеси, эта противная.
Оксана не ответила. Она опустилась в плетёное кресло напротив стола, сложила руки на груди и стала ждать. Её взгляд был устремлён на Тараса, который медленно поднимался по ступеням, будто шёл не к родне, а на собственную казнь. Сейчас решалось, кем он останется — мужчиной или вечным мальчиком при матери, и по тому, как дрожали его губы и метались глаза, было видно: он готов ухватиться за любой вариант, лишь бы избежать открытого столкновения.