— Из‑за шести лет, — договорила я тихо, но отчётливо.
Дмитро впервые за весь разговор поднял взгляд. Он смотрел прямо, без привычной насмешки, и в его глазах мелькнуло что‑то новое — не вызов, не раздражение, а, скорее, понимание. Потом он резко поднялся со стула.
— Оксана, пойдём.
— Дмитро!
— Пойдём. Мама всё сказала.
Она вскочила так резко, что сумочка слетела на пол. Наклонилась, подхватила её, распрямилась и впилась в меня глазами.
— Ты ещё пожалеешь. Когда станешь немощной и никому не нужной — вспомнишь этот день.
Я устало покачала головой.
— Я уже была немощной. И больной. Совсем недавно. А ты в тот вечер заказывала суши.
Она вылетела в коридор, хлопнув дверцей шкафа. Дмитро задержался на секунду у порога.
— Анна Петровна… простите. Я поговорю с ней.
— Не нужно, — ответила я. — Иди.
Щёлкнул замок. В квартире стало тихо.
Я опустилась на диван. Ладони спокойно лежали на коленях — ни дрожи, ни холода. В прихожей мигнула старая лампочка на сорок ватт и снова загорелась ровным жёлтым светом.
Минут десять я просто сидела, не двигаясь. Дышала. Воздух казался неожиданно свежим, будто в душной комнате распахнули окно.
Потом я поднялась, прошла на кухню, включила чайник. Достала одну чашку — теперь всегда одну. Налила чай, добавила две ложки мёда — так, как неделю назад делала Тетяна. Медленно размешала.
Это было не чувство радости. Это было облегчение. Первое настоящее спокойствие за последние шесть лет. За эту неделю до меня наконец дошло: я всё время жила в страхе потерять дочь. Из этого страха я отдавала деньги, силы, здоровье — всё без остатка. А когда стало ясно, сколько стоит моё самочувствие в её глазах, я вдруг поняла — терять уже нечего. Того тепла, за которое я цеплялась, давно нет.
Но внутри всё равно ныло. Как ни крути — она моя дочь. Спустя год я осознаю, что эта боль останется со мной навсегда. Тогда я ещё не знала этого.
Прошёл почти год. Почти день в день.
Оксана звонит редко — раз в два месяца, не чаще. Разговоры короткие, сухие.
— Как ты, мам?
— Нормально, доченька.
— У нас всё в порядке. Ну, ладно.
На праздники приходит готовая открытка в мессенджере — цветы, стандартные слова. Подпись неизменна: «Здоровья, мам». В день моего рождения я заранее знаю, что получу то же самое.
Дмитро не звонит вовсе. Раньше он хотя бы раз в неделю заезжал на своей машине, мог подвезти меня до дачи. Дачу я бросила весной — сил уже не хватает. Теперь, когда иду утром к магазину, иногда замечаю его на остановке пятьдесят седьмого автобуса. Стоит, уткнувшись в телефон, как все. Делает вид, что не замечает меня. А может, и правда не замечает — мы ни разу не встретились взглядами. В феврале я прошла совсем рядом. Он поднял глаза, увидел меня — и сразу опустил обратно. Я прошла мимо.
Соседи реагируют по‑разному.
Тетяна Ивановна на моей стороне. Она старше меня на четырнадцать лет и знает, что значит быть забытой собственным ребёнком. Её сын живёт в другом городе и навещает раз в три года.
— Правильно поступила, Анечка, — говорит она. — Пусть сами крутятся. У меня пенсия двадцать семь тысяч — и ничего, живу. А у них две зарплаты, разберутся.
Но есть и другие мнения. Лариса с четвёртого этажа, встречая меня у лифта, вздыхает:
— Ань, ну прости ты её. Всё‑таки дочь…
У Ларисы три дочери и восемь внуков. Младшая внучка у неё почти каждый день после школы. Ей легко говорить о прощении — она при этом ничего не теряет.
Оксана тоже рассказывает свою версию. Через общую знакомую Юлию я узнала, что для окружающих я — бессердечная мать. «Отказала нам с мужем в помощи, когда мы были на грани. Из‑за каких‑то трёх тысяч. Она всегда такая была», — пересказывает Юлия.
Юлия сказала это не со злостью — скорее, с сожалением. Спросила, собираюсь ли я объясняться. Я ответила, что нет. Оправдываться не стану. Она кивнула и заметила: три тысячи — это не «какие‑то», это стоимость лекарств от воспаления лёгких. И, похоже, Оксана уже сама верит в свою историю. Так часто бывает.
Телефон у меня всё тот же — старый, за восемь тысяч гривен. Лампочка в коридоре по‑прежнему на сорок ватт. Пенсия — двадцать одна тысяча. Теперь эти деньги трачу только на себя, и их хватает. Этой зимой я впервые за семь лет купила новую куртку. Хожу в ней и радуюсь тёплым рукавам.
Я снова сплю по ночам. Не просыпаюсь в три или в пять утра. В десять вечера никто не звонит с очередной просьбой.
Только одного я не могу себе объяснить.
У них пока нет детей. Оксане двадцать девять, Дмитро тридцать один. Рано или поздно ребёнок появится. И это мой единственный шанс стать бабушкой. Других детей у меня нет и не будет.
И я не знаю, что произойдёт тогда. Позовут ли меня? Или Оксана и внуков будет держать на расстоянии — как наказание? Как доказательство того, что «мать у вас бессердечная»?
Я стараюсь не думать об этом. Но думаю каждый день. Иногда именно из‑за этого не сплю. Лежу и представляю, как они везут малыша к маме Дмитро, а мне даже не сообщают. Тогда я поднимаюсь, иду на кухню, пью воду, возвращаюсь в постель и долго смотрю в темноту.
В январе я случайно увидела Оксану в нашем районе, в магазине. Она стояла у кассы с пакетом молока и йогуртами. Наши взгляды пересеклись через стеллажи. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом она резко отвернулась и начала что‑то говорить кассирше. Я прошла мимо, взяла кефир и кусок сыра. Когда возвращалась, её уже не было.
Так и живу уже год. Квартира чистая, тихая. Никаких переводов, никаких срочных просьб. По воскресеньям мы с Тетяной Ивановной пьём чай. Новый год тоже встретим вдвоём: у неё сын далеко, у меня дочь в соседнем районе. Почти поровну.
Правильно ли я поступила? Или мать обязана тянуть своих детей всегда — даже если они давно выросли и не видят в ней человека?
В прихожей тускло светит та самая лампочка — сорок ватт. Я не меняю её на ярче. Берегу электричество.
«Всё нужно считать», — так меня когда‑то учила дочь.