— Нет, всё нормально. Наслаждайся своим наследством.
Он вышел, хлопнув дверью. Я осталась сидеть на кухне, сжимая в руках бумагу.
На следующий день я поехала к нотариусу. Та же самая женщина, что выдавала мне свидетельство, встретила меня приветливо.
— Присаживайтесь. Вы хотели что-то уточнить?
— Да. Я не понимаю, почему Евгения Фёдоровна оставила квартиру именно мне. Мы не были близки.
Нотариус открыла папку, достала ещё один конверт.
— Она просила передать вам это письмо после того, как вы вступите в права наследства.
Я взяла конверт дрожащими руками. Внутри лежал листок, исписанный знакомым старческим почерком.
«Лена, я знаю, ты удивлена. Я никогда не была с тобой ласкова. Не потому, что ты плохая. А потому, что я видела в тебе то, чего не было в остальных. Силу. Независимость. Ты не пытались мне угодить, не заискивала, не прогибалась. Ты оставалась собой. И это меня раздражало. Потому что я всю жизнь подстраивалась под других. Под мужа, под свекровь, под сына, под всех. И потеряла себя. Я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки. Эта квартира — твой запасной выход. Твоя свобода. Твоя страховка. Если понадобится — продашь и начнёшь новую жизнь. Если нет — оставишь как символ того, что ты сама себе хозяйка. Не дай никому отобрать это у тебя. Даже моему внуку. Особенно моему внуку. Я люблю его, но я знаю: он мужчина слабый. Как и его отец. Они не умеют ценить сильных женщин. Они хотят удобных. Не будь удобной, Лена. Будь свободной. Евгения».
Я читала письмо снова и снова, и с каждым разом понимание росло. Бабушка видела меня. Видела настоящую. Не невестку, не жену её внука, а меня саму. И дала мне то, чего сама никогда не имела — выбор.
Домой я вернулась поздно вечером. Степан сидел перед телевизором, но я чувствовала, что он не смотрит на экран.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начала я.
Он выключил звук, не оборачиваясь.
— Я решила, что сделаю с квартирой. Пока ничего. Она останется на моё имя. Как запасной вариант. Для нас обоих.
— Запасной вариант от чего?
— От жизни. От непредсказуемости. Если вдруг случится что-то непредвиденное — она будет. Как подушка безопасности.
Он обернулся, и я увидела в его глазах обиду.
— То есть ты не доверяешь мне.
— Я доверяю себе. Это разные вещи.
Мы смотрели друг на друга, и я понимала, что сейчас решается что-то важное. Что-то, что определит всю нашу дальнейшую жизнь.
— Твоя мать звонила, — сказал он наконец. — Просила, чтобы мы помогли ей с ремонтом в её квартире. Ей нужно около полумиллиона.
Вот оно. Вот откуда весь этот разговор про «общую собственность» и «семью».
— И ты думал, что я продам квартиру бабушки и отдам деньги твоей матери на ремонт?
— Не отдам. Дам в долг. Она вернёт.
Я засмеялась. Устало, горько.
— Степан, твоя мать брала у нас в долг уже трижды. Мы не увидели ни копейки обратно.
— Полгода назад. Она брала двести тысяч на «срочные нужды». Помнишь? А потом мы узнали, что она купила новый гарнитур для гостиной.
— Я не продам квартиру, — сказала я твёрдо. — И не дам денег в долг. Если твоя мать нуждается в помощи — мы можем обсудить разумную сумму, которую сможем дать безвозвратно. Но не из моего наследства. Из наших общих накоплений.
— У нас нет никаких общих накоплений!