Оксана Львовна позвонила в четверг ровно в семь утра. Её интонация была спокойной и суховатой — таким тоном в регистратуре сообщают о времени приёма.
— Тетяна Николаевна, зайдите завтра к одиннадцати. Пожалуйста, одна, без Тараса. Ничего экстренного. Просто нужно обсудить один момент.
Я медленно положила телефон на кухонный стол, рядом с чашкой, в которой уже давно остыл чай. Из ванной доносился шум воды — Тарас собирался на работу. Он негромко насвистывал мелодию старой рок-группы, которую слушал ещё в студенчестве. В тот миг я неожиданно ощутила, будто моя жизнь треснула надвое. Только пока не понимала, где именно пройдёт эта линия разлома.
Через минуту я позвала его завтракать. Всё было как обычно.
На двадцать второй неделе живот уже ощутимо мешал — наклоняться стало трудно. Я устроилась на табурете неловко, поджав ногу, пила слабый мятный чай и наблюдала за мужем. Тарас аккуратно нарезал сыр — тонко, одинаковыми ломтиками, как его учила мать. Он вообще всё делал скрупулёзно: проектировал без единой погрешности, рубашки складывал стопкой по цвету, банки с вареньем закручивал так, что их невозможно было открыть без усилия. В этой педантичности жила его забота обо мне. И, как выяснилось позже, ещё и способ держать оборону.
— Ты сегодня зайдёшь к своему врачу? — спросила я осторожно.
Он посмотрел на меня и чуть заметно усмехнулся.
— Тань, ну вот опять.
— Ты же обещал.
— Обещал — значит, схожу. На следующей неделе. Сейчас сдаём проект.
Эта «следующая неделя» тянулась уже третий месяц. Сначала мешала сдача объекта, потом срочная командировка, затем его мама приехала из Львова и жила у нас почти полторы недели. Тарас умел растягивать слово «скоро» до бесконечности: сколько ни иди вперёд — оно всё равно остаётся на горизонте.
— Тарас, мне через три месяца рожать.
— И ты поэтому переживаешь обо мне больше, чем о себе? — Он положил на мою тарелку ломтики сыра, сверху аккуратно пристроил веточку укропа. — Вот и обсудим это. На следующей неделе.
Я не стала спорить. В голове назойливо звучал утренний голос Оксаны Львовны.
Мы прожили вместе десять лет. Познакомились в архитектурном бюро: он там проходил стажировку, а я временно замещала заболевшую бухгалтершу. Он приходил ко мне в кабинет в мятой рубашке в клетку, по нескольку раз уточнял одни и те же цифры и смущался так, что уши становились пунцовыми. Спустя полгода он появился с кольцом и букетом пионов, завернутых в газету. Таким он и был — точный, немного застенчивый, с руками, способными сложить из листа бумаги журавля, а из неловкой ссоры — искреннее примирение.
Мне казалось, я знаю о нём всё. Он рос с матерью в двухкомнатной квартире на окраине. Отец ушёл, когда Тарасу исполнилось пять, и больше никогда не появлялся. У него, по словам матери, было слабое сердце — в школе его освобождали от физкультуры. Он не переносил холодные напитки, спал исключительно на правом боку и терпеть не мог запах поликлиники, поэтому к врачам ходил крайне редко.
Долгие годы это объяснение меня устраивало.
Я знала и о шраме. Узкая светлая полоска, сантиметров восемь длиной, тянулась по грудине сверху вниз, почти скрытая волосами.
— В детстве упал на стекло, — однажды обронил он.
Я не стала расспрашивать. Приняла это как факт, как родинку или старую царапину — у каждого есть своё прошлое.
И только после звонка врача мне вдруг показалось странным, что за десять лет я ни разу не поинтересовалась, каким образом ребёнок может так ровно и аккуратно «упасть на стекло», оставив после себя почти хирургический шов.
Беременность наступила не сразу. Семь лет мы не спешили. Потом ещё четыре года пытались. Анализы, обследования, бесконечные разговоры «всё получится». На третьем году была первая беременность — и потеря на двенадцатой неделе. Тарас тогда сидел рядом с моей больничной кроватью, держал меня за руку и плакал — тихо, будто боялся причинить мне ещё большую боль. За десять лет совместной жизни я видела его слёзы только однажды. Тогда.
Теперь же, во время этой беременности, он обращался со мной так бережно, словно я сделана из тонкого стекла. Подкладывал подушки под спину, готовил завтраки, среди ночи ехал в круглосуточный магазин за мандаринами, потому что мне вдруг захотелось именно их. Он был самым внимательным мужем из всех, кого я знала. И лишь позже я поняла: его чрезмерная забота была не только любовью. Это был способ отвлечься. И меня отвлечь. От мысли, что он что-то утаивает.
В пятницу я приехала к консультации за полчаса до назначенного времени. Села на скамейку у входа и смотрела, как ветер гоняет по асфальту сухой тополиный лист. Внутри меня размеренно толкался сын — спокойно, деловито, словно был занят своими делами. Начало сентября пахло влажной листвой и жареными семечками из киоска напротив.
Я ожидала, что буду волноваться за ребёнка или за себя. Но тревога была иной — будто я переживала за человека, который до сегодняшнего утра был моим мужем, а теперь мог оказаться совсем другим.
Оксана Львовна относилась к тем врачам, к которым приходят не по направлению, а по жизненной необходимости. Седые волосы, крупные ладони, серебряное кольцо на мизинце — она никогда его не снимала. Когда-то мамина знакомая сказала о ней: «Оксана всё замечает. И говорит только тогда, когда уже нельзя молчать».
— Присаживайтесь, Тетяна, — произнесла она мягко.
Я устроилась на стуле. Её халат был безупречно белым, накрахмаленным. На столе лежала раскрытая моя медицинская карта, а поверх неё — ещё одна, в жёлтой папке.
— Как самочувствие?
— В целом нормально. Утром подташнивает, но уже реже.
— Давление?
— В пределах обычного.
Она кивнула, затем сняла очки, тщательно протёрла стёкла краем халата и снова надела. Я поняла: сейчас разговор пойдёт не о моём анализе крови.
— Тетяна, я пригласила вас не из‑за вашей карты. С ней всё хорошо. И с ребёнком тоже.
— Тогда в чём дело?
Её ладонь легла на жёлтую папку.
— Это принёс ваш муж. Месяц назад. Попросил меня разобраться и ничего вам не сообщать, пока сам не примет решение.
Я перевела взгляд на папку. На наклейке белела аккуратная надпись, и от одного её вида у меня неожиданно похолодели пальцы.