– Людочка, ты что, серьёзно? – Валентина Петровна удивлённо посмотрела на невестку. – Я же просто сказала, что диван лучше к окну поставить, светлее будет.
Людмила почувствовала, как внутри всё напряглось, но внешне постаралась остаться спокойной. Она аккуратно вытерла губы салфеткой и посмотрела на свекровь прямо.
– Валентина Петровна, я очень ценю вашу заботу, правда. Но мы с Сашей уже решили, где будет стоять диван. И вообще всё остальное тоже.
За столом повисла тишина. Саша, который до этого молча жующий котлету, поднял глаза и быстро перевёл взгляд с матери на жену и обратно. Он явно не знал, на чью сторону встать, и поэтому решил пока просто молчать.
Валентина Петровна чуть прищурилась. Её лицо, обычно такое приветливое, когда она приезжала в гости, сейчас стало каким-то чужим.
– Ну, как знаете, – сказала она наконец, но в голосе слышалась обида. – Я же для вас стараюсь. Квартира-то новая, хочется, чтобы всё по-умному было. Я в своём опыте знаю, что удобно, а что нет.
Людмила улыбнулась, но улыбка получилась натянутой.
– Мы тоже не вчера поженились, – мягко ответила она. – И у нас уже есть своё видение.
Саша наконец откашлялся.
– Мам, давай не будем сейчас об этом. Мы же просто ужинаем.
Валентина Петровна кивнула, но было видно, что тема для неё не закрыта. Она аккуратно положила себе ещё одну котлету и принялась есть, но уже без прежнего аппетита.
А началось всё пару месяцев назад.
Когда Саша с Людмилой наконец получили ключи от своей двухкомнатной квартиры в новостройке на окраине Москвы, они были на седьмом небе. Ипотека, конечно, тяжёлая, но это была их квартира. Своя. Не съёмная, не у родителей.
Первой, кто приехал «поздравить», оказалась, конечно, Валентина Петровна. Она появилась на пороге с огромной сумкой продуктов и ещё более огромным желанием помочь.
– Я тут на рынке взяла мяса хорошего, – объявила она с порога, – и картошечки молодой. А то вы, молодые, всё полуфабрикатами питаетесь.
Людмила тогда только улыбнулась. Ей даже приятно было – свекровь заботится. Саша вообще сиял: мама приехала, мама всё организует.
Сначала всё действительно было мило. Валентина Петровна помогла распаковать коробки, расставила посуду по шкафам, даже шторы повесила. Правда, не те, которые Людмила выбирала три недели в интернете, а другие, которые «практичнее и не маркие».
– Ты не обижайся, Людочка, – сказала тогда свекровь, – но эти твои белые – через месяц будут серые будут. А эти бежевые – вечные.
Людмила промолчала. Подумаешь, шторы.
Потом были коврики в ванной («слишком тёмные, ноги не видно, споткнёшься»), обои в коридоре («я бы посветлее, а то, как в подвале»), расположение кровати в спальне («головой к окну спать нельзя, сквозняк»).
Каждый раз Людмила терпеливо объясняла, что им с Сашей так нравится. И каждый раз Валентина Петровна кивала, говорила «хорошо-хорошо» и… делала по-своему, когда никто не видел.
А потом начались визиты без предупреждения.
Валентина Петровна жила в соседнем районе, ехать на метро сорок минут. И вдруг «проездом» оказывалась рядом и «решила заглянуть».
– Я же недолго, – говорила она, уже разуваясь в прихожей. – Просто посмотреть, как вы тут устроились.
И оставалась на весь день.
Готовила, убирала, переставляла. Однажды Людмила пришла с работы и не нашла свою любимую кружку с котиками – ту, которую Саша подарил ей на годовщину.
– Ой, Людочка, я её случайно разбила, – спокойно объяснила свекровь. – Она такая неустойчивая была, всё время падала. Я тебе другую купила, вот, смотри, нормальная, крепкая.
Людмила тогда впервые почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.
А потом был случай с диваном.
Валентина Петровна приехала в субботу утром, когда Саша ещё спал после ночной смены. Людмила открыла дверь – и обомлела. Свекровь стояла с двумя рабочими из «Грузовичка».
– Я решила вам помочь, – радостно объявила она. – Диван ваш совсем не там стоит. Света мало, и телевизор не видно. Сейчас ребята переставят всё как надо.
Людмила стояла в проёме, не пуская рабочих внутрь.
– Валентина Петровна, подождите. Мы с Сашей сами решим, где будет стоять диван.
– Да что вы сами! – отмахнулась свекровь. – Вы же молодые, не понимаете. Я в своей квартире тридцать лет прожила, знаю, как правильно.
И вот тогда Людмила не выдержала.
– Прекратите командовать. Это моя квартира и правила тут устанавливаю я!
Слова вылетели сами собой. Громко. Чётко. Без крика, но так, что даже рабочие замерли с диваном в руках.
Валентина Петровна открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.
– Ты… ты на кого голос повышаешь? – наконец выдавила она.
– Я не повышаю, – спокойно ответила Людмила, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. – Я просто говорю, как есть. Это наш дом. Наш. И мы сами решаем, где что будет стоять.
Саша вышел из спальни, потирая глаза.
– Что тут происходит?
– Твоя жена мне хамит, – заявила Валентина Петровна, и в глазах у неё стояли слёзы обиды.
Людмила посмотрела на мужа. Он стоял между ними – между мамой и женой – и выглядел совершенно потерянным.
– Мам, – тихо сказал он, – может, действительно не надо было сначала спросить?
– Спросить? – переспросила Валентина Петровна. – Я же для вас! Я же лучше знаю!
Людмила почувствовала, как усталость накатывает волной. Она уже три года терпела мелкие придирки, привычку свекрови всё решать за всех, привычку приходить без звонка, привычку считать, что её опыт автоматически делает её главной в любом доме.
– Валентина Петровна, – сказала Людмила, стараясь говорить ровно, – я очень благодарна за всё, что вы для нас делаете. Правда. Но если вы хотите помогать – пожалуйста, спрашивайте сначала. А если не можете без команд – тогда лучше не приходите вовсе.
Повисла тишина.
Рабочие аккуратно поставили диван обратно и тихо вышли в подъезд.
Валентина Петровна посмотрела на сына, потом на невестку.
– Значит, я теперь и в гости не нужна? – спросила она дрогнувшим голосом.
– Нужны, – ответила Людмила. – Но только в гости. Не жить здесь. Не решать за нас. Не переставить мебель, пока мы на работе.
Саша молчал.
Валентина Петровна собрала сумку, надела пальто. На пороге остановилась.
– Я всё поняла, – сказала она тихо. – Больше не приду.
Дверь закрылась.
Людмила осталась стоять в прихожей, чувствуя, как дрожат колени. Саша подошёл и обнял её сзади.
– Ты в порядке? – спросил он шёпотом.
– Не знаю, – честно ответила она. – Но по-другому уже не могу.
Он поцеловал её в макушку.
– Я поговорю с мамой, – пообещал. – Объясню.
Людмила кивнула, но в глубине души понимала: объяснять придётся не один раз.
А через неделю случилось то, чего она даже представить не могла…
В тот день Людмила вернулась с работы пораньше – начальник отпустил, сказав, что можно доделать отчёт дома. Она открыла дверь ключом и замерла на пороге.
В гостиной всё было переставлено.
Диван стоял у окна. Журнальный столик переехал в угол. На стене висели новые картины – огромные, в тяжёлых рамах, явно из квартиры Валентины Петровны. А её любимый плед с оленями, который она вязала сама прошлой зимой исчез.
На кухне пахло борщом.
Людмила медленно прошла в комнату и увидела свекровь: та стояла на табуретке и вешала новые тюли.
– Ой, Людочка, ты рано! – радостно обернулась Валентина Петровна. А я тут решила вам помочь, пока Сашенька на работе. Видишь, как светло стало? И плед твой старый я убрала он уже совсем вытерся, я тебе новый купила, вот, серенький, практичный.
Людмила посмотрела на коробку в углу. В ней аккуратно сложены были её вещи: плед, подушки с вышивкой, которые подарила мама, рамки с фотографиями, даже её коллекция маленьких фарфоровых слоников, которую она собирала их с университета.
Всё, что было «непрактично», «старомодно» или «не по фэн-шую», как выражалась Валентина Петровна, оказалось в коробке.
Людмила почувствовала, как кровь прилила к лицу.
– Валентина Петровна, – сказала она тихо, но так, что свекровь замерла с тулью в руках, – я же просила.
– Да что просила-то? – удивилась та. – Я же для вас! Вы же сами не успеваете!
Людмила подошла к коробке, достала свой плед и прижала его к груди.
– Выбросьте это, пожалуйста, – сказала она, показывая на новые картины и тюли. – И больше никогда не трогайте мои вещи.
–
Валентина Петровна спустилась с табуретки.
– Людмила, ты что, совсем? – в её голосе слышались слёзы. – Я же лучше знаю…
– Нет, – перебила Людмила. – Не знаете. И не знаете. И не имеете права.
Она взяла телефон и набрала Сашу.
– Приезжай домой, – сказала только. – Сейчас.
Когда Саша вошёл, он застал мать в слезах, а жену – с чемоданом в руках.
–
– Или она уезжает, – тихо сказала Людмила, – или уезжаю я. Выбирай.
Но то, что выбрал Саша и как всё закончилось, Людмила узнала только через несколько дней…
– Саша, я серьёзно, – Людмила говорила тихо, но каждое слово падало тяжёлым камнем. – Или твоя мама сейчас собирает свои вещи и уходит, или я с чемоданом выхожу за порог. И больше не вернусь.
Саша стоял в дверях гостиной, переводя взгляд с матери на жену. Валентина Петровна сидела на новом сером пледе, который сама же принесла, и тихо плакала в носовой платок. Коробка с «непрактичными» вещами Людмилы так и стояла посреди комнаты, как немой свидетель.
– Люд, ну ты же понимаешь… – начал Саша, но голос его дрогнул.
– Понимаю, – кивнула она. – Понимаю, что три года я терпела. Понимаю, что ты любишь свою маму. И я её уважаю. Но я больше не могу жить в квартире, где хозяйка – не я.
Валентина Петровна подняла заплаканные глаза.
– Я же только хотела помочь… – прошептала она. – Я же для вас…
– Для нас – это когда спрашивают, а не когда приходят с ключами и переставляют всё за нашей спиной, – ответила Людмила, и в голосе её не было злобы, только усталость. – Вы перешли все границы, Валентина Петровна. Все.
Саша шагнул к матери, присел рядом.
– Мам… – он взял её за руку. – Ты же видишь, что так нельзя. Мы взрослые люди. У нас своя семья. Своя жизнь.
– А я что, чужая теперь? – голос свекрови сорвался.
– Нет, – мягко сказал Саша. – Но ты гость. И гости не выбрасывают вещи хозяев.
Повисла тишина. Валентина Петровна посмотрела на коробку, потом на невестку. В её взгляде впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на стыд.
– Я… я не думала, что ты так сильно обидишься, – тихо сказала она. – Просто мне казалось… я лучше знаю…
– Вы не лучше знаете, – Людмила покачала головой. – Вы знаете по-другому. А мы хотим по-своему.
Саша встал.
– Мам, я вызову тебе такси. Поехали домой. Поговорим спокойно, когда все остынут.
Валентина Петровна поднялась медленно, будто постарела за эти минуты на десять лет. Она посмотрела на Людмилу, хотела что-то сказать, но лишь кивнула и пошла в коридор.
Когда дверь за ней закрылась, Саша вернулся в комнату и обнял жену. Она стояла неподвижно, всё ещё сжимая в руках свой старый плед с оленями.
– Прости меня, – прошептал он ей в волосы. – Я должен был раньше вмешаться.
Людмила молчала. Она просто прижалась к нему и впервые за долгое время позволила себе заплакать.
Казалось бы, всё закончилось. Валентина Петровна уехала, Саша обещал, что больше такого не повторится. Они вместе вернули всё на свои места: картины сняли, тюли свернули, коробку разобрали. Плед с оленями снова лежал на диване. Людмила даже улыбалась, когда Саша неловко пытался повесить обратно её фарфоровых слоников, боясь разбить.
Но через три дня телефон Людмилы зазвонил. Номер был мамин.
– Людочка, – голос Валентины Петровны звучал непривычно тихо, почти робко. – Можно я приеду? Поговорить хочу. Одна. Без Сашеньки.
Людмила замерла. Она хотела отказать. Хотела сказать «нет». Но что-то в голосе свекрови – дрожь, неуверенность – заставило её согласиться.
– Приезжайте, – сказала она. – В субботу. В одиннадцать.
В субботу утром Людмила нервничала так, будто шла на собеседование. Саша уехал к другу «на футбол», хотя оба знали, что никакого футбола не было – просто дал им возможность поговорить без него.
Валентина Петровна пришла ровно в одиннадцать. Без сумок, без пакетов с продуктами. В руках – только маленький букетик ландышей.
– Это тебе, – сказала она, протягивая цветы. – Помнишь, ты говорила, что любишь их запах?
Людмила взяла букет, удивлённо посмотрела на свекровь.
– Проходите.
Они сели за кухонный стол. Валентина Петровна долго молчала, глядя в чашку с чаем.
– Я всю жизнь решала за всех, – наконец начала она. – Сначала за мужа, потом за Сашу. Мне казалось, так правильно. Так надо. Что без меня всё развалится.
Людмила молчала.
– А потом я поняла, – свекровь подняла глаза, – что Сашенька давно вырос. И у него своя жизнь. И ты в ней – главная женщина. Не я.
Голос её дрогнул.
– Я боюсь, Людочка. Боюсь остаться одна. Боюсь, что он забудет меня. Что вы… что и ты меня возненавидишь.
Людмила почувствовала, как внутри что-то оттаяло. Она протянула руку и накрыла ладонью руку свекрови.
– Я не ненавижу вас, Валентина Петровна. Я просто хочу, чтобы в своём доме быть хозяйкой.
– Я понимаю, – кивнула та. – Теперь понимаю. И… прости меня, доченька. Правда прости. Я больше не буду.
Людмила впервые за всё время услышала это слово – «доченька». И оно прозвучало так искренне, что у неё защипало в глазах.
– Я прощаю, – тихо сказала она. – Но с условием.
– С любым, – быстро ответила Валентина Петровна.
– Вы приходите только когда мы вас зовём. Или, когда заранее договоримся. И никогда – никогда – не трогаете наши вещи без спроса. Договорились?
Свекровь кивнула так поспешно, что ландыши на столе задрожали.
– Договорились. Клянусь.
Они просидели ещё час. Говорили о погоде, о работе, о том, как Саша в детстве боялся грозы. Валентина Петровна даже смеялась, рассказывая, как он прятался под одеяло с фонариком. Людмила впервые видела её такой – открытой, без маски «я лучше знаю».
Когда свекровь ушла, Людмила долго стояла у окна, глядя, как та идёт по двору, маленькая, сгорбленная, но будто полегчавшая.
Вечером пришёл Саша.
– Ну как? – спросил он осторожно.
– Нормально, – улыбнулась Людмила. – Кажется, мы договорились.
Он обнял её.
– Я горжусь тобой, – прошептал. – И… прости, что не сразу встал на твою сторону.
– Главное – встал, – ответила она и поцеловала его.
Казалось бы, всё. Конец истории. Можно выдохнуть.
Но через две недели случилось то, что перевернуло всё с ног на голову.
Людмила пришла домой в пятницу вечером, усталая, но довольная – закрыла большой проект, начальник похвалил. Открыла дверь – и замерла.
В прихожей стояли коробки. Много коробок. И чемодан. И Валентина Петровна, раскрасневшаяся, раскладывала свои тапки по полочке.
– Ой, Людочка, ты рано! – радостно воскликнула она. – А я тут… в общем… я квартиру свою сдала! На год! И решила к вам поближе, чтобы помогать, пока внуков ждём! Саша сказал, что вы не против!
Людмила медленно закрыла дверь. Посмотрела на свекровь. Потом на чемодан. Потом снова на свекровь.
– Валентина Петровна, – сказала она очень спокойно. – Собирайте вещи. Прямо сейчас.
– Но… – та растерялась.
– Нет «но». Вы нарушили единственное условие, о котором мы договорились. Саша сейчас дома?
– Нет, он на работе до ночи…
– Прекрасно.
Людмила достала телефон, открыла приложение такси, вызвала машину на имя Валентины Петровны.
– Машина будет через семь минут. До вашего подъезда.
– Людмила, ты что… серьёзно?
– Серьёзнее не бывает.
Валентина Петровна посмотрела на невестку, потом на коробки, потом снова на невестку. И вдруг – впервые в жизни – ничего не сказала. Просто начала собирать вещи обратно в чемодан.
Когда дверь за ней закрылась, Людмила набрала Саше.
– Ты знал? – спросила только.
Тишина в трубке была красноречивее любых слов.
– Я… думал, вы уже помирились… – выдохнул он наконец.
– Мы помирились при условии, что она не будет жить у нас. Ты это помнишь?
– Помню…
– Тогда приезжай домой. И объясни своей маме, что отныне она приходит только в сопровождении тебя. И только когда мы оба скажем «да». Иначе – Саша – если это повторится ещё раз, я уйду. Окончательно.
Она сбросила звонок, села на диван и впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему дома.
А на следующий день случилось то, чего никто не ожидал…
На следующий день, в субботу, Саша проснулся раньше обычного. Людмила ещё спала, свернувшись под их старым пледом с оленями, и он долго смотрел на неё, прежде чем тихо выйти на кухню. Там он поставил чайник, достал две любимые кружки Людмилы (те самые, с котиками, которые мама когда-то чуть не выбросила) и сел за стол, подперев голову руками.
Он понимал, что вчера подвёл. По-настоящему подвёл. Не просто промолчал, а дал маме надежду, что всё можно вернуть в прежнее русло. «Думал, вы уже помирились…» Какая глупость. Он знал, какое условие поставила жена. Знал и всё равно кивнул, когда мама позвонила и спросила: «Сынок, а если я на время к вам? Квартиру сдала, деньги лишние будут на ремонт вам же…»
Он тогда промычал что-то невнятное, а мама восприняла это как согласие.
Чайник щёлкнул. Саша налил воду в кружки, добавил Людмиле мёд, как она любила, и пошёл будить жену.
– Люд, – тихо позвал он, присаживаясь на край кровати. – Просыпайся. Нам надо поговорить.
Она открыла глаза, посмотрела на него внимательно и сразу всё поняла.
– Ты с ней говорил?
– Пока нет. Сначала с тобой.
Людмила села, обхватив колени руками.
– Говори.
– Я виноват. Полностью. Я дал маме повод думать, что она может приехать жить. Не сказал чётко «нет». Думал… глупо думал, что ты простишь ещё раз. Простишь меня.
Она молчала.
– Я сейчас ей позвоню, – продолжал Саша. – Скажу, что она не приезжает. Никогда. Без моего сопровождения и без нашего общего «да» – дверь закрыта. И если она ещё раз попробует переступить через твою границу, я сам её чемоданы вынесу. Клянусь.
Людмила долго смотрела на него. Потом протянула руку и коснулась его щеки.
– Спасибо, – тихо сказала. – Мне это важно.
Он поцеловал её ладонь.
– Я люблю тебя. И наш дом. И я больше не позволю никому, даже маме, делать тебя здесь чужой.
В тот же день Саша поехал к матери.
Валентина Петровна открыла дверь сразу, будто ждала. Глаза красные, на столе – нераспакованные коробки.
– Сынок… – начала она.
– Мам, садись, – он прошёл в комнату и сел напротив. – Мы сейчас всё решим раз и навсегда.
И он сказал. Всё, что должен был сказать давно. Спокойно, без крика, но твёрдо. Что любит её. Что благодарен. Что всегда будет помогать. Но что у него теперь своя семья. И в этой семье главная женщина – Людмила. И если мама хочет быть рядом, она должна уважать правила, которые установила Людмила. Иначе он сам будет вынужден ограничить общение.
Валентина Петровна слушала молча. Потом встала, подошла к окну, долго смотрела на двор.
– Я думала, если буду нужна, если буду помогать… вы не сможете без меня, – тихо сказала она. – А получается, я только мешаю.
– Ты не мешаешь, когда приходишь в гости, – ответил Саша. – Когда звонишь и спрашиваешь «можно приехать?». Когда приносишь пироги и уходишь. Тогда ты нужна. Очень.
Она обернулась. В глазах стояли слёзы.
– Я боюсь одиночества, Сашенька.
– Я знаю. Но одиночество не лечится тем, что ты поселяешься в чужой семье. Мы найдём другой путь. Я помогу тебе с квартирой, если захочешь снять поближе. Будем чаще приезжать. Но к нам жить – нет. Никогда.
Валентина Петровна кивнула. Потом подошла, обняла сына и долго не отпускала.
– Ты вырос, – прошептала. – И я… я, наверное, тоже должна.
Вечером того же дня она позвонила Людмиле.
– Людочка, – голос был непривычно мягкий. – Я всё поняла. Прости меня старую дуру. Я не буду больше. Честно. Приду только когда позовёте. И буду стучать. И спрашивать. И ничего не трогать.
Людмила улыбнулась в трубку.
– Спасибо, Валентина Петровна. Приходите в следующее воскресенье. На блины. Мы вас ждём.
Прошёл месяц.
Валентина Петровна действительно изменилась. Приходила раз в две недели, всегда заранее звонила, приносила что-нибудь вкусное и уходила ровно в шесть, чтобы «не надоедать». Иногда звонила просто поболтать. Однажды даже попросила у Людмилы рецепт того самого рагу, которое ей так понравилось.
А потом случилось совсем неожиданное.
В одно из воскресений она пришла не с пирогом, а с большой коробкой.
– Это вам, – сказала смущённо. – Я тут… в комиссионке нашла. Думала, может, пригодится.
Людмила открыла коробку и ахнула. Там лежал её старый плед с оленями – тот самый, который она считала потерянным навсегда. Чистый, аккуратно сложенный, пахнущий лавандой.
– Я тогда… спрятала, – призналась Валентина Петровна, краснея. – Думала, верну, когда поймёшь, что серый лучше… А потом… стыдно стало. Прости.
Людмила обняла свекровь. По-настоящему, крепко.
– Спасибо, – прошептала. – Вы не представляете, как я по нему скучала.
Саша стоял в дверях и улыбался. Он впервые за долгое время видел их обеих – маму и жену – рядом, и в глазах у обеих было тепло.
С того дня в их доме снова появился запах маминых пирогов. Но теперь он приходил только по приглашению. И всегда уходил вовремя.
А плед с оленями снова лежал на диване. И никто его больше не трогал.
Людмила иногда ловила себя на мысли, что скучает по звонкам свекрови. И сама набирала номер:
– Валентина Петровна, а не хотите в субботу к нам? Блинов напеку.
И слышала в ответ радостное:
– С удовольствием, доченька. Только я ничего переставлять не буду, честное слово.
И обе смеялись. Потому что иногда, чтобы стать ближе, нужно просто научиться отходить на шаг.
Рекомендуем: