Дождь стучал по подоконнику старой квартиры, выбивая тот же ритм, что и двадцать лет назад. Антон стоял у плиты, помешивая лазанью — фирменное блюдо субботнего ужина. С кухни доносился смех: Лика что-то горячо доказывала Максиму, их голоса переплетались в знакомом, почти музыкальном дуэте. Антон улыбнулся. Шум их споров был симфонией его жизни.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Кто в такую погоду? Максим, ближе всех сидевший к прихожей, ворчливо поднялся.
— Открывай, но если это опять соседи насчёт музыки, скажи, что мы уже спим, — бросила Лика, не отрываясь от телефона.
Тишина после открытия двери была неестественной. Потом голос Максима, сдавленный, непонимающий:
— Пап? Тебя… тебя кто-то спрашивает.
Антон вытер руки, вышел из кухни. И замер.
В дверях стояла женщина. Мокрая от дождя, в потрёпанном плаще, с дешёвым чемоданом. Время над ней потрудилось безжалостно: глубокие морщины у глаз, которые раньше смеялись, седина в небрежно собранных волосах, походка сгорбленная, усталая. Но глаза… Глаза были прежние. Серые, большие, как у Лики. Её глаза.
— Тоня, — прошептала она.
Мир сузился до точки. Звуки отступили: шипение соуса на плите, гул телевизора из гостиной, шум дождя. Осталась только эта женщина в проёме двери и жгучая боль в груди, старая, знакомя, как вывихнутого сустава, который ноет перед непогодой.
«Теперь они твоя забота». Эти слова, написанные на обрывке блокнота для спичек, вспыхнули в мозгу с болезненной чёткостью. Они горели на внутренней стороне век двадцать лет. Он помнил каждый изгиб букв, пятно от чашки на краю. Помнил леденящий ужас того утра, когда нашёл записку на холодильнике рядом с пустыми бутылочками от смеси. Двух крошечных близнецов, Лику и Макса, не было в их кроватке. Паника, граничащая с безумием. Потом облегчение, сменившееся новой волной отчаяния: они спали в переноске в гостиной, упакованные, как вещи. А её, Марины, нигде не было.
— Что ты здесь делаешь? — Его собственный голос прозвучал глухо, как из колодца.
— Я… я хотела увидеть. Просто увидеть, — её голос дрожал.
Лика появилась в дверном проёме гостиной, привлечённая тишиной.
— Па, что случилось? Кто это?
Она подошла ближе, всматриваясь в незнакомку. И Антон увидел, как в глазах дочери, таких же серых и больших, мелькнуло смутное узнавание. Генетика — страшная сила. Она отпечатала черты матери на лице дочери, будто предупреждая.
— Лика, — выдохнула Марина, и в её голосе прозвучала мольба, надежда, ужас.
Максим, всё ещё стоявший у двери, напрягся, его взгляд метнулся от отца к сестре, к этой странной женщине.
— Лика, Максим, пройдите на кухню, — тихо, но так, что не оставалось пространства для возражений, сказал Антон.
— Но, пап…
— На кухню. Сейчас.
Они ушли, бросая на него недоуменные, испуганные взгляды. Антон шагнул вперёд, заставив Марину отступить на площадку.
— Уходи, — сказал он, и каждое слово было ледяной глыбой. — Уходи сейчас же.
— Антон, пожалуйста. Один час. Один разговор. Я… я знаю, что не имею права. Но я умоляю.
Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде была пропасть двадцати лет — пустых для неё и переполненных для него.
Он не знал, почему согласился. Может, потому что боялся сцены на лестнице. Может, потому что в глубине души копился вопрос, на который он так и не нашёл ответа за все эти годы. Он молча отступил, пропуская её в прихожую. Вела её внутрь не радость встречи, а тяжёлое, неумолимое чувство долга — закончить то, что было начато два десятилетия назад.
Она вошла, робко оглядываясь. Квартира изменилась, но не сильно. Та же мебель, но обветшавшая, заштопанная, с бирками истории: тут Лика вывела фломастером солнышко, тут Максим отломил угол, катаясь на стуле. Фотографии на стенах. Много фотографий. Дети на первом сентября — Лика с огромным бантом, Максим хмурый, нехотя. Они на лыжах. Они у моря, загорелые, смеющиеся. Выпускной. Антон состарившийся, седой, но на всех снимках — с ними. Один.
Марина смотрела на эти хроники жизни, от которой она добровольно отказалась. Её лицо стало пепельным.
— Садись, — бросил Антон, указывая на табуретку у прихожей. Не на диван в гостиной. Не за общий стол. На табуретку для обуви.
Она послушно села, сжав руки на коленях.
— Говори. Зачем пришла?
— Они… Они такие взрослые, — прошептала она, не в силах оторвать глаз от фотографий.
— Удивительно, что дети имеют свойство расти за двадцать лет, — его голос был ядовит. — Особенно если их кормят, одевают, водят в школу, лечат от ветрянки, утешают после первой любви и не бросают.
Она вздрогнула, словно от удара.
— Я не бросала… то есть бросала. Но ты не понимаешь, Антон! Мне было двадцать три! У меня была депрессия после родов, настоящая, клиническая! Два ребёнка сразу, ты постоянно на работе, я одна в этой квартире с их криком… Я сходила с ума. Мне казалось, я задохнусь. Эта записка… это был крик о помощи!
— Крик о помощи? — Антон засмеялся, и смех вышел сухим, беззвучным. — Ты написала «Теперь они твоя забота», собрала свои вещи и исчезла. На сутки? На неделю? Навсегда, Марина! Навсегда! Ты даже позвонила хотя бы раз? Написала? Узнала, живы ли они?
— Я боялась! — в её глазах блеснули слёзы. — Я думала, ты меня возненавидел. Что вы все меня возненавидите. Я хотела начать новую жизнь, прийти в себя, а потом… потом вернуться.
— И на это потребовалось двадцать лет? Интересный восстановительный период.
— Не всё было так просто! — она вытирала лицо ладонями, смазывая тушь. — Я уехала на юг. Работала, лечилась. Потом встретила другого человека. У нас были свои проблемы… Он не хотел чужих детей. А потом… время шло. Стыдно было звонить. С каждым годом всё стыднее.
Антон слушал этот поток слов, этот водоворот самооправданий, и чувствовал лишь ледяную пустоту. Где-то в самом начале, в первые месяцы после её ухода, он, возможно, искал эти оправдания сам. Молодая, не справилась, испугалась. Но потом пришли другие заботы. Ночные колики у двоих одновременно. Первая двойная ангина. Нехватка денег. Увольнение с работы, потому что он слишком часто брал больничные. Молчаливое осуждение соседей и «добрых» советчиков: «Ну куда ж она, стерва, смотрела? Мужик один с двумя младенцами…». Он не искал больше оправданий. Он просто выживал. Ради них.
— И что теперь? — спросил он. — Пришла за прощением? Хочешь услышать, что всё в порядке, что мы тебя понимаем? Хочешь познакомиться с детьми, которые для тебя чужие люди?
— Они мои дети! — выкрикнула она с внезапной силой.
— НЕТ! — его рёв потряс прихожую. — Твои дети — это два младенца в переноске, которых ты бросила! Эти, — он махнул рукой в сторону кухни, — мои дети. Только мои. Я их поднял. Я вытащил их из всех ям. Я был на их школьных спектаклях и родительских собраниях. Я плакал, когда Лика поступила в мед, и рвал на себе волосы, когда Макс разбил мою машину. Ты не имеешь на них НИКАКОГО права. Ты — генетический донор. Не более.
Дверь на кухню приоткрылась. На пороге стояли Лика и Максим. Они всё слышали. Лика смотрела на Марину с холодным, изучающим любопытством, как на редкий, неприятный экспонат. Максим — с непроницаемой, мужской сдержанностью, но в его сжатых кулаках читалось напряжение.
Марина увидела их. Увидела взрослых, красивых, сложившихся людей. Увидела отчуждение в их глазах. И что-то в ней сломалось.
— Простите, — простонала она, обращаясь к ним. — Я так виновата. Я пришла не за чем-то. Я… я просто хотела увидеть, какими вы стали. Узнать, что у вас всё хорошо. И сказать… что я сожалею. Каждый день.
Лика молчала. Максим первым нарушил тишину.
— У нас всё хорошо, — сказал он ровным, бесцветным голосом. — Спасибо папе.
Эти слова, «спасибо папе», прозвучали как приговор.
Лика сделала шаг вперёд.
— У меня только один вопрос, — её голос дрогнул. — Почему вы не взяли нас с собой? Хоть кого-то одного? Или почему не забрали позже? Хоть раз?
Марина не выдержала её взгляда, опустила голову.
— Я… я была слабой. Я думала только о себе. Я не представляла, как это — жить с детьми. Мне казалось, они отнимут у меня всё. А сейчас… сейчас я понимаю, что они — это и есть всё.
Наступила тягостная пауза. Антон понял, что никакой катарсис здесь невозможен. Не будет слёзных объятий, не будет исцеления ран. Есть только неловкость, боль и невосполнимая пропасть времени.
— Тебе нужно уходить, — снова сказал он, но уже без злости, с бесконечной усталостью.
Марина медленно поднялась. Она ещё раз обвела взглядом квартиру, фотографии, лица своих взрослых детей, лицо мужчины, который был когда-то её мужем и стал чем-то бесконечно большим — отцом, матерью, скалой. В её взгляде была окончательная, бесповоротная потеря.
— Да, — просто сказала она. — Прощайте.
Она взяла свой потрёпанный чемодан и вышла на площадку. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Антон, Лика и Максим остались стоять в прихожей, слушая, как её шаги затихают на лестнице.
Лика первая подошла к отцу и обняла его, прижавшись головой к его плечу.
— Пап… — её голос был полон слёз, но не из-за ушедшей женщины, а из-за него, из-за всей их тяжёлой, честной, прожитой вместе жизни.
Максим присоединился к ним, положив тяжелую руку на плечо отца. Они стояли втроём, как всегда — их маленькая, нерушимая вселенная.
— Всё в порядке, — тихо сказал Антон, целуя дочь в макушку. — Всё уже давно в порядке.
Позже, когда дети разошлись по комнатам, а он мыл посуду, его взгляд упал на холодильник. Тот самый, на котором когда-то висела роковая записка. Сейчас он был облеплен другим: расписание Ликиной интернатуры, смешная открытка от Макса с днём рождения, рецепт печенья, которое они пекли вместе, фотография их втроём в горах прошлым летом.
«Теперь они твоя забота». Да. И это была не ноша, не наказание. Это был самый большой дар, самый тяжёлый и самый прекрасный труд его жизни. Она, в своём эгоизме, думала сбежать от ответственности. А он, оставшись, принёс себя в жертву и обрёл в этой жертве всё.
Он вытер руки, заглянул в гостиную. Максим что-то строчил в ноутбуке, готовясь к завтрашней презентации. Лика, укутавшись в плед, читала медицинский справочник. На столе стояла недоеденная лазанья.
— Завтра, — сказал Антон, — поедем за город. На шашлыки. На весь день.
Лика оторвалась от книги, улыбнулась:
— Ура! Я приготовлю тот салат с авокадо.
— А я отвезу, — кивнул Максим. — На новой машине. Проверим, как берёт подъём.
— Только осторожно, — автоматически сказал Антон, и они оба засмеялись — старый, заезженный диалог.
Жизнь, их жизнь, плотная, насыщенная, наполненная смыслом и мелким бытовым теплом, продолжалась. Она вернулась, увидела это — и ушла навсегда. А он остался. Как и всегда.