Ключи от бабушкиной квартиры лежали на столе, а напротив сидела свекровь и объясняла, почему Ольга должна их отдать.
— Андрюша переоформит всё на себя, — Галина Николаевна говорила спокойно, будто обсуждала погоду. — Так надёжнее. Мужчина в семье должен владеть имуществом.
Ольга молча смотрела на женщину, которую четыре года называла «мама».
Рядом сидел Андрей. Её муж. Отец её ребёнка. И молчал.
— Я правильно понимаю? — Ольга наконец обрела голос. — Вы хотите, чтобы я отказалась от наследства?
— Не отказалась, милая. Просто переоформила. Для безопасности.
— Чьей безопасности?
Свекровь улыбнулась той особой улыбкой, от которой Ольгу всегда пробирал холод.
— Семейной, конечно.
Ольга перевела взгляд на мужа.
— Андрей?
Он отвёл глаза.
— Мама считает, что так будет лучше…
— Мама считает, — повторила Ольга. — А ты?
— Я… нужно обсудить…
— Обсуждать нечего, — свекровь хлопнула ладонью по столу. — Я пятнадцать лет проработала в администрации. Знаю, как эти дела решаются. Молодые жёны получают наследство, а потом — развод, и муж остаётся ни с чем.
— Вы обвиняете меня в том, что я планирую развод?
— Я просто предупреждаю.
Ольга встала.
— Ключи останутся у меня. Квартира — тоже. Разговор окончен.
Она вышла из кухни, чувствуя спиной два взгляда — ледяной и растерянный.
В спальне она села на кровать и закрыла лицо руками.
Бабушка Тоня. Единственный человек, который никогда её не предавал.
Ольга росла в детском доме с семи лет, после того как родители погибли в аварии. Родственники существовали где-то на бумаге, но забирать чужого ребёнка никто не хотел.
А потом появилась бабушка Тоня.
Дальняя родственница по материнской линии. Седьмая вода на киселе. Но она пришла в детский дом, когда Ольге было двенадцать, и сказала: «Собирай вещи, девочка. Едем домой».
Шесть лет вместе. Маленькая квартира на третьем этаже. Запах пирогов. Вечера за книгами. Разговоры о жизни.
Бабушка научила её главному — никогда не сдаваться.
А потом бабушки не стало.
Это случилось два года назад. Ольга была на пятом месяце, когда позвонили из больницы.
Не успела попрощаться. Не успела сказать «спасибо». Не успела ничего.
Осталась только квартира. И память.
Дверь открылась. Андрей вошёл тихо, как будто извинялся самим своим присутствием.
— Оля…
— Ты знал, что она это скажет?
Пауза.
— Знал.
— И не предупредил меня.
— Мама сказала, что сама объяснит…
— Твоя мама сказала! — Ольга вскочила. — Андрей, ты слышишь себя? Тебе тридцать пять! Когда ты уже начнёшь принимать собственные решения?
— Я принимаю…
— Нет. Ты выполняешь указания. Как тогда, когда твоя мать решила, что я должна уйти с работы после родов. Как тогда, когда она выбрала имя для Сони. Как каждый раз, когда нужно сделать выбор между мной и ею.
Андрей опустил голову.
— Это сложно…
— Для меня тоже сложно. Но я не прячусь за чужую спину.
Она отвернулась к окну.
— Мне нужно подумать.
— О чём?
— О нас.
Тишина.
— Ты хочешь уйти?
— Я хочу понять, есть ли мне место в этой семье. Настоящее место. Не там, куда меня задвинет твоя мать.
Андрей ушёл.
Ольга просидела у окна до рассвета.
Утром она отвезла Соню в садик и поехала к нотариусу. Тому самому, который оформлял наследство после бабушки.
— Хочу оформить завещание на дочь.
— Всё имущество?
— Да. И запрет на сделки без моего личного присутствия.
Нотариус — полная женщина с добрыми глазами — внимательно посмотрела на неё.
— Проблемы в семье?
— Можно и так сказать.
— Советую ещё сделать запрет на регистрацию посторонних лиц. На всякий случай.
— Сделайте.
Когда Ольга вернулась домой, свекровь уже ждала у подъезда.
— Нам нужно поговорить, невестка.
— О чём ещё?
— О твоём упрямстве.
Галина Николаевна выглядела иначе, чем вчера. Не спокойной и уверенной, а напряжённой. Нервной.
Они поднялись в квартиру.
— Послушай, — свекровь села на диван, не дожидаясь приглашения. — Я понимаю, что вчера всё прозвучало… резко. Но у меня есть причины.
— Какие?
— Серьёзные.
— Это не ответ.
Галина Николаевна помолчала.
— Мне нужны деньги, — наконец сказала она. — Много денег.
Ольга нахмурилась.
— Для чего?
— Это не твоё дело.
— Если вы хотите мою квартиру — это очень даже моё дело.
Свекровь закусила губу. Потом заговорила — быстро, сбивчиво:
— Я взяла кредит. Два года назад. Думала, быстро верну. Не получилось. Проценты растут. Коллекторы звонят. Если не заплачу до конца месяца — заберут мою квартиру.
— И при чём тут моя?
— Твоя больше. Дороже. Если продать и купить что-то поменьше — хватит и на мой долг закрыть, и вам останется.
Ольга не верила своим ушам.
— Вы хотите, чтобы я продала наследство бабушки, чтобы оплатить ваши долги?
— Не долги! Ошибку. Одну ошибку.
— Это ваша ошибка. Не моя.
— Мы семья!
— Семья — это когда помогают друг другу. А не когда один человек решает всё за всех и требует жертв от других.
Свекровь вскочила.
— Ты бессердечная! Чёрствая! Я всегда знала, что детдомовские не умеют любить!
Ольга замерла.
Мир вокруг потемнел.
— Что вы сказали?
— Правду! — Галина Николаевна уже не контролировала себя. — Ты выросла без семьи! Откуда тебе знать, что это такое? Ты привыкла думать только о себе!
— Уходите.
— Что?
— Уходите из моего дома. Немедленно.
— Это не твой дом! Это дом моего сына!
— Нет. Это мой дом. Моей бабушки. Единственного человека, который относился ко мне как к человеку. В отличие от вас.
— Ты пожалеешь!
— Вон.
Свекровь схватила сумку и выбежала, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
Ольга опустилась на диван.
Руки дрожали. В глазах стояли слёзы.
Детдомовские не умеют любить.
Эта фраза преследовала её всю жизнь. От воспитателей. От случайных знакомых. Даже от первого парня, который бросил её со словами: «Ты странная, не как нормальные девушки».
Она думала, что Андрей другой. Что он видит её настоящую.
Теперь не знала, что думать.
Вечером муж вернулся раньше обычного. Вошёл осторожно, будто ступал по минному полю.
— Мама звонила.
— Я догадываюсь.
— Говорит, ты её оскорбила.
— Она назвала меня бессердечной детдомовской.
Андрей побледнел.
— Что?
— То, что слышал.
Он сел напротив.
— Она не могла так сказать…
— Могла. И сказала.
— Оля, мама иногда говорит лишнее, но…
— Нет, — Ольга подняла руку. — Не смей оправдывать её. Не в этот раз.
— Я не оправдываю!
— Оправдываешь. Как всегда. «Мама не со зла». «Мама переживает». «Мама лучше знает». Четыре года я слышу эти мантры.
Андрей молчал.
— Знаешь, что самое страшное? — продолжала Ольга. — Мне казалось, я нашла семью. Настоящую. Ту, которой у меня никогда не было. А оказалось — я просто нашла людей, которые терпят меня, пока я удобна.
— Это неправда!
— Тогда докажи.
— Как?
— Выбери. Раз и навсегда.
Андрей поднял глаза.
— Между кем и кем?
— Между мной и своей матерью. Между семьёй, которую ты создал, и семьёй, из которой вырос.
— Это нечестно…
— Нечестно — это когда твоя жена четыре года терпит унижения, а ты делаешь вид, что ничего не происходит.
Он закрыл лицо руками.
— Мне нужно время.
— Времени больше нет, — Ольга встала. — Я заберу Соню и уеду в бабушкину квартиру. Когда решишь — позвони.
— Оля!
Она не обернулась.
Бабушкина квартира встретила тишиной и запахом лаванды.
Ольга открыла окна, чтобы проветрить. Соня тут же побежала изучать комнаты — для неё это было приключением, не трагедией.
— Мама, а мы тут будем жить?
— Пока да, солнышко.
— А папа приедет?
— Посмотрим.
Ночью Ольга достала старый альбом с фотографиями.
Бабушка Тоня на выпускном в школе — 1962 год. Бабушка в молодости — строгий костюм, высокая причёска. Бабушка с дедушкой — единственная их совместная фотография.
А в конце — они вместе. Ольга в двенадцать лет, худенькая, с испуганными глазами. И бабушка рядом, обнимает за плечи.
«Мы справимся, девочка, — говорила бабушка. — Всегда справлялись и справимся».
Справимся.
Ольга закрыла альбом и легла спать.
Андрей позвонил через три дня.
— Я поговорил с мамой.
— И?
— Она… не будет извиняться. Говорит, что была права.
Ольга закрыла глаза.
— Понятно.
— Но я сказал ей, что если она не изменится — я больше не буду с ней общаться.
— Ты сказал — что?
— То, что нужно было сказать давно. Что я люблю тебя. Что Соня — моя дочь. Что моя семья — это вы, а не она.
Пауза.
— Андрей…
— Я знаю, что опоздал. Знаю, что должен был сказать это раньше. Но я говорю сейчас. И это — правда.
Ольга почувствовала, как по щеке скатывается слеза.
— Мне нужно время, — сказала она. — Чтобы поверить.
— Я подожду. Сколько нужно.
Свекровь появилась через неделю.
Без звонка, без предупреждения. Просто возникла на пороге — постаревшая, бледная, с тёмными кругами под глазами.
— Можно войти?
— Зачем?
— Сказать… кое-что важное.
Ольга помедлила, потом отступила в сторону.
Они сели на кухне. Той самой кухне, где бабушка Тоня пекла свои знаменитые пироги.
Галина Николаевна молчала долго.
— Я продала свою квартиру, — наконец сказала она. — Закрыла долг. Теперь снимаю комнату у подруги.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что… — свекровь запнулась. — Потому что Андрей сказал, что больше не придёт ко мне, если я не извинюсь перед тобой.
— И вы пришли извиняться ради сына?
— Нет. То есть… да. Но не только.
Она подняла глаза.
— Я много думала эту неделю. О своей жизни. О том, какой матерью была. Какой свекровью стала.
— И что поняли?
— Что я — чудовище.
Ольга не ответила.
— Я контролировала Андрея всю его жизнь, — продолжала Галина Николаевна. — Решала за него, думала за него. Мне казалось, что так — правильно. Что я защищаю его.
— От кого?
— От мира. От ошибок. От… — она замолчала. — От взросления.
— А когда он вырос — не смогли отпустить.
— Не смогла. И стала ненавидеть тебя. Потому что ты сделала то, что не смогла я — стала для него семьёй.
Ольга молчала.
— То, что я сказала про детдом… — свекровь отвела взгляд. — Это было жестоко. И неправда. Ты умеешь любить. Лучше, чем я когда-либо умела.
— Почему вы так считаете?
— Потому что ты любишь без условий. Без манипуляций. Без требований. А я… я всегда чего-то хотела взамен.
Она вытерла глаза.
— Не знаю, простишь ли ты меня. Наверное, не простишь. Но я хотела, чтобы ты знала: я больше не буду вмешиваться. В вашу жизнь, в ваши решения. Буду просто… бабушкой. Если позволите.
Ольга долго молчала.
За окном шумели деревья. Соня спала в соседней комнате. — Я не знаю, смогу ли простить, — наконец сказала она. — Слишком много было сказано.
— Понимаю.
— Но я готова попробовать. Не ради вас. Ради Сони. Ради Андрея. Ради той семьи, которую мы могли бы построить.
Галина Николаевна подняла голову.
— Правда?
— Да. Только с условиями.
— Какими?
— Без манипуляций. Без контроля. Без попыток решать за нас. Мы — взрослые люди. Мы сами знаем, как жить.
— Согласна.
— И ещё. Никогда больше не говорите о моём детстве. Никогда.
Свекровь кивнула.
— Обещаю.
Прошёл год.
Ольга сидела на той самой кухне, которую когда-то хотели отобрать.
Андрей играл с Соней в гостиной. Девочке исполнилось шесть, и она командовала отцом с уверенностью маленькой императрицы.
Галина Николаевна помогала накрывать на стол. Без советов, без критики. Просто помогала.
— Оля, — Андрей заглянул на кухню, — мама спрашивает, где её очки.
— На подоконнике в комнате, — ответила Ольга.
Обычный семейный вечер. Обычные семейные хлопоты.
Год назад она не верила, что такое возможно.
Бабушка Тоня была права.
Семья — это не те, кто рядом по крови. Семья — это те, кто выбрал быть рядом. Кто готов меняться. Кто умеет признавать ошибки.
Ольга посмотрела в окно.
На подоконнике стояла бабушкина фотография в рамке. Та самая — с пирогом в руках.
— Спасибо, бабуля, — прошептала она. — За квартиру. За уроки. За всё.
Ветер качнул занавеску.
И Ольга улыбнулась.
Впервые за долгие годы — по-настоящему счастливо.