— Аннечка, настоящая семья держится на общем.
Татьяна Ивановна допила чай и посмотрела так, будто ждала благодарности.
Анна поставила кружку. За окном желтели листья на яблоне. Той самой, что она посадила три года назад, когда только начала приводить в порядок дедово наследство.
Дом достался неожиданно. Старый, с печкой-буржуйкой и полами, скрипевшими на весь дом. Но он был её.
Четыре года она превращала избу в жильё. Меняла проводку сама, красила стены, таскала мешки со штукатуркой. Пальцы болели, спина ныла. Но каждый вечер она садилась на веранду и думала: моё.
Никто не выгонит.
В тридцать лет у неё было то, чего не было у многих подруг: свой угол, работа агрономом с зарплатой шестьдесят восемь тысяч и ощущение, что жизнь пошла правильно.
А потом появился Дмитрий.
Высокий, с крепкими руками строителя. Познакомились на дне рождения у подруги. Он помогал передвигать столы, шутил, смотрел на Анну так, будто видел не просто женщину в джинсах, а кого-то важного.
Через три месяца он уже ночевал у неё.
Через полгода сделал предложение.
Свадьбу сыграли тихо: ЗАГС, небольшое кафе, двадцать человек. Дмитрий въехал с одним чемоданом и коробкой инструментов. Анна освободила половину шкафа, поставила тумбочку у кровати, купила халат — зелёный, в полоску.
Казалось, это начало чего-то настоящего.
Первые месяцы он работал в строительной бригаде, приносил деньги: то тридцать тысяч, то пятьдесят, иногда ничего.
— Главное — мы, — говорил он, обнимая её на веранде.
Анна верила. Потому что хотела.
А потом в её дом вошла Татьяна Ивановна.
Свекровь приехала через месяц после свадьбы. Вошла, оглядела комнаты, присела за стол:
— Аннечка, дом хороший. А вы тут вдвоём. Планы-то когда?
— Какие планы?
— Ну как какие — дети. А потом и думать надо о чём-то новом. Для молодой семьи нужно что-то современное.
Анна заварила чай, промолчала.
Внутри что-то дрогнуло.
С каждым визитом Татьяна Ивановна осваивалась увереннее. Хвалила суп, критиковала диван, давала советы по огороду.
А однажды сказала: — Дом-то твой. До брака. А теперь вы семья. Семья — это когда всё общее. Может, продать его и купить что-то новое? Чтобы честно было.
Честно.
Анна почувствовала, как внутри поднимается что-то холодное. Она четыре года вкладывала в этот дом силы, деньги, надежды. Меняла трубы, штукатурила стены, таскала доски.
А теперь ей предлагали продать всё и купить что-то «новое». На двоих. С человеком, который за полгода брака не вложил ничего, кроме обещаний.
— А Дмитрий знает, что вы это предлагаете?
Татьяна Ивановна улыбнулась:
— Мы говорили. Ему идея нравится.
Вечером Анна спросила мужа. Он избегал её взгляда, мялся:
— Ну да, мы обсуждали. Дом твой, а значит, не совсем наш. Это неправильно.
— Неправильно?
— Семья должна быть на равных.
Анна засмеялась. Коротко.
— На равных — это когда оба вкладываются. Ты что вложил?
Дмитрий замялся:
— Я рядом. Я помогаю.
— А что ты вложил в настоящее?
Он не ответил. Вышел на веранду, закурил.
На следующий день Анна пошла к юристу. Услышала то, что уже знала:
— Дом ваш. Полностью. Муж не имеет на него никаких прав.
Она вернулась домой с ясностью в голове.
Вышла в огород, взяла лейку, стала поливать клубнику. Руки делали своё, а в голове звучало одно: мой дом. Моя жизнь. Мой выбор.
Дмитрий после того разговора стал ходить осторожно. Как гость, которому неловко, но уходить некуда.
Татьяна Ивановна прислала сообщение:
«Я всё обдумала. Ваша семья неустойчива без общего фундамента. Подумай».
Фундамент. Интересное слово.
В их понимании фундамент — это когда женщина продаёт своё, а мужчина обещает «развиваться».
Вечером Дмитрий попробовал снова:
— Может, мы и правда что-то не так делаем?
— Мы — это ты и мама?
— Ну… Мы, как семья.
Анна устало улыбнулась:
— Семья — это когда оба вкладываются. Ты вложил обещания. Я — четыре года жизни и все свои деньги.
Он снова заговорил о готовности, планах, будущем.
Но его слова были пустыми.
Через неделю Дмитрий вернулся с работы раньше обычного и сел напротив:
— Слушай, я понимаю: ты не хочешь продавать дом сейчас. Давай ты будешь откладывать с зарплаты на новое жильё. По двадцать тысяч в месяц. А я буду искать подработки.
Анна смотрела на него:
— Ты хочешь, чтобы я откладывала с моей зарплаты, потому что ты пока не можешь?
— Ну да. Это же общее дело.
— А твой вклад?
— Организационный. Я буду мониторить рынок, смотреть варианты.
Она засмеялась. Долго, громко.
— Ты предлагаешь мне платить за то, что ты будешь сидеть в интернете?
Дмитрий обиделся.
А вечером позвонила Татьяна Ивановна:
— Аннечка, ты не подумай, я не лезу. Но правильно было бы оформить хоть часть дома на Диму. Вы же семья.
— Простите. Частично — это как? Я продам всё своё, куплю новое и половину запишу на вашего сына?
Татьяна Ивановна замолчала, потом протянула:
— Вы же семья…
Анна повесила трубку.
Она поняла: «семья» для них — это не про любовь. Это про распределение того, что заработано не ими.
Дмитрий стал вести себя как обиженный ребёнок. Молчал, вздыхал, ходил по дому. Однажды Анна застала его на кухне с калькулятором.
— Что считаешь?
— Хочу понять, во сколько обошёлся ремонт.
— Зачем?
— Просто интересно. Какие инвестиции ты сделала.
Анна посмотрела на него:
— Дмитрий, ты здесь не акционер.
— Но я — партнёр.
— Партнёр без доли, без взноса, но с голосом?
В субботу он привёл мать. Без предупреждения. С коробкой выпечки.
— Я в гости. Посмотреть, как вы обустроились.
Они сели за стол. Татьяна Ивановна начала сразу:
— Может, вы с Димой оформите дом на двоих? Для семьи так правильнее.
Анна вдохнула и выдохнула. Медленно.
— А может, вы с Димой найдёте свой дом?
Татьяна Ивановна побледнела:
— Что ты так держишься за эти стены? Это просто дом.
— Не просто. Это моя жизнь. И ваша идея — не про справедливость. А про удобство. Для вас. За мой счёт.
Татьяна Ивановна уехала.
Дмитрий остался, но уже как чужой.
— Ты перегнула. Мама хотела как лучше.
— Для кого?
Он не ответил.
В конце октября потекла крыша. Анна сама поднялась на чердак, полезла под дождь чинить. Ветер сбивал с ног, руки тряслись.
После ремонта она зашла в ванную и расплакалась. Тихо.
Не от усталости. От осознания, что больше не верит в «мы».
А через неделю Дмитрий объявил:
— Мне предложили работу в другом городе. Может, переедем? Дом сдадим или продашь.
— А если я не хочу?
— Тогда я поеду один.
Анна посмотрела на него:
— Иди. Дом останется со мной. А ты иди туда, где не надо строить, а можно просто заехать.
Он собрался за три дня. Молча. Чемодан, коробка с инструментами, зелёный халат остался висеть в шкафу.
Анна сняла кольцо и спрятала в ящик с ненужными вещами. Рядом с батарейками и старыми ключами.
Она стала спать крепче. Дышать легче. Пить кофе на веранде и не ждать одобрения.
Соседка спросила однажды:
— Одна осталась, Аннечка?
— Одна. Но не одинока.
Дом больше не требовал доказательств.
Иногда она садилась под яблоней и думала: могла отдать всё под лозунг «семья». Могла продать, оформить на двоих. И остаться ни с чем, когда бы он ушёл.
А он ушёл бы. Такие мужчины уходят не по причинам, а по удобству.
Но она выбрала себя.
Не из эгоизма. Из зрелости.