Ирина Петровна уже третий год жила одна в своей светлой, но какой-то гулкой и пустой двушке на окраине Нижнего Новгорода. Жизнь ее, когда-то бурлившая детским смехом и мужниными шагами, теперь текла ровно, как спокойная, почти застывшая река.
День был похож на день: неспешный поход в ближайший супермаркет, где она знала всех кассирш, просмотр очередного сериала по телевизору, редкие и короткие разговоры с подругой по телефону. Дети выросли, разлетелись, словно одуванчики на ветру. Дочь Машенька с зятем и любимыми внуками жила в суетливой Москве, а сын Алексей — здесь, в родном городе, но тоже будто в другой, недосягаемой стране. Вечно занят, вечно на совещаниях, его звонки были короткими и деловыми, как сводки новостей.
Единственной настоящей отдушиной, местом силы и живых воспоминаний, была дача. Те самые шесть соток земли, которые казались ей целым миром. Старенький, но донельзя уютный щитовой домик, который они с покойным мужем Виктором строили еще в восьмидесятых, вкладывая в него всю душу.
Каждая яблоня, каждый куст смородины были посажены их руками. Здесь воздух пах не выхлопными газами и пылью, а яблочным цветом, свежескошенной травой и прелой осенней листвой. Дача была ее якорем, не дававшим окончательно раствориться в тишине городской квартиры.
В тот вторник, когда за окном уныло моросил мелкий дождь, позвонил Алексей. Голос в трубке, как всегда, был бодрым, деловым и немного уставшим.
— Мам, привет. Как ты? Не болеешь? Слушай, у меня новость, и, по-моему, отличная. Помнишь, мы как-то говорили про дачу? В общем, я нашел покупателя. Люди очень серьезные, готовы дать хорошую цену, даже выше рыночной. Даже возиться с бумагами не придется, у них свой юрист, все на себя берут.
Ирина Петровна присела на табурет в кухне, машинально погладив холодную клеенку на столе. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как воробей, случайно залетевший в форточку..
— Алеша… Какого еще покупателя? Милый, я ведь не собиралась ничего продавать. Мы же просто рассуждали…
— Мам, ну давай реально смотреть на вещи, без сантиментов. Тебе тяжело туда ездить, я же вижу. Автобус этот вечно битком, толкотня. Воду из колодца таскать, спину гнуть на грядках… Зачем тебе эти мучения в твоем возрасте? А так деньги получишь, на ремонт в ванной наконец потратишь, о котором ты говорила. На юг съездишь, в хороший санаторий. Будешь жить как современная женщина, отдыхать, а не как крепостная на этих шести сотках.
«Современная женщина, — хмыкнула про себя Ирина Петровна. — Это, наверное, та, у которой маникюр и которая не знает, с какой стороны к лопате подходить. А у меня маникюр садовый, стойкий».
Слова сына были вроде бы правильными, логичными, полными заботы. Но от этой холодной, расчетливой логики на душе становилось зябко и пусто. Будто из нее хотели вынуть что-то самое главное, самое теплое, живое, оставив взамен пачку бездушных, хрустящих купюр.
— Я подумаю, Алеша, — только и смогла выговорить она и тихо положила трубку, не дожидаясь его убедительных «но».
***
Думать в бетонных стенах квартиры было невозможно. Мысли путались, а к горлу подкатывал горький комок. Решение пришло само собой, как единственно верное. Рано утром, пока город еще спал, она собрала небольшую сумку с самым необходимым, и поехала на автовокзал. Ей нужно было туда, в свой маленький мир, чтобы поговорить с ним и понять, как жить дальше.
Автобус, как и предсказывал сын, был набит гомонящими дачниками с ящиками рассады и громоздкими рюкзаками, пах валерьянкой, землей и чьим-то пирожком с капустой. Но Ирину Петровну это не раздражало. Она смотрела в окно на проплывающие мимо березовые рощи, на поля, покрытые нежной зеленью, и на душе понемногу теплело. Вот и их остановка «Сады».
Воздух ударил в лицо — свежий, влажный, настоянный на ароматах молодой травы, цветущей черемухи и далекого дымка из печных труб. Она открыла скрипучую, знакомую до последней щепочки калитку и замерла на пороге своего царства. Ее мир был на месте. Старая яблоня, вся в белом кружеве душистых цветов, раскинула ветви, словно обнимая и защищая. Тюльпаны, которые она с такой любовью сажала осенью, гордо тянули к проглянувшему солнцу свои алые и желтые головки, как пионеры на линейке.
Дом встретил ее родным, ни с чем не сравнимым запахом дерева, сушеных трав и чего-то неуловимо своего. Она оставила сумку, переоделась в старый рабочий халат, который был удобнее любого нарядного платья, и вышла на крыльцо.
Тишина. Не городская, мертвая, а живая, наполненная звуками. Пчелы деловито гудели в цветущей вишне, словно маленькие начальники. Где-то далеко стучал дятел — видимо, тоже делал ремонт. Пели скворцы. Здесь время текло иначе — неспешно, мудро, по законам природы, а не по графику совещаний.
Она принялась за работу, и это было лучшим лекарством. Прополола грядку с клубникой, и пальцы сами вспоминали, как отличить сорняк от полезного ростка. Подвязала молодые побеги помидоров в теплице, вдыхая их терпкий аромат. Руки сами вспоминали привычные движения, а земля, теплая и податливая, забирала всю тревогу, все горькие мысли. В голове одна за другой всплывали картины прошлого…
Вот они с Витей, молодые и счастливые, кладут фундамент. Смеются, спорят, но делают все вместе, рука об руку. Вот маленький Алешка, лет пяти, с горящими от восторга глазами тащит пойманного в пруду серебристого карася. Вот дочка Маша, вся измазанная соком, помогает собирать черную смородину в эмалированный бидончик. Эти воспоминания были такими живыми, такими осязаемыми, что казалось, протяни руку — и коснешься их. Разве можно это оценить в рублях? Разве можно продать смех своих детей и улыбку любимого мужа?
К обеду через забор заглянул сосед, Николай Иванович, вдовец ее возраста, основательный и неторопливый, живший на даче с ранней весны до поздней осени. Протянул через сетку-рабицу пакет с несколькими серебристыми окунями.
— Петровна, здравствуй! Слышу, жизнь в твоем домике закипела. Угощайся, сегодня на утренней зорьке клев хороший был. Только комар чуть не съел. Зверь, а не насекомое.
— Здравствуйте, Николай Иванович. Спасибо вам огромное, вот уважили! А я как раз думаю, чем обедать. Уха будет знатная.
Они разговорились о погоде, о видах на урожай, о том, что рассада в этом году крепкая. Простой, незамысловатый разговор двух людей, понимающих друг друга с полуслова.
Николай Иванович тоже жаловался на детей, по-доброму. «Мой вчера звонит, спрашивает: «Пап, ты вай-фай на даче провел?» Я ему говорю: «Провел, сынок. У меня тут и птиц-фай, и ветер-фай. Связь с природой отличная, не то что твой интернет».
Он тоже не представлял своей жизни без этого клочка земли. «Тут же душа отдыхает, — говорил он, мудро щурясь на солнце. — В городе что? Четыре стены да телевизор. А дети не понимают. Мой тоже все твердит: «Пап, продай, купи квартиру поближе к нам». А зачем она мне, эта квартира? Чтобы я там в окно на чужие окна смотрел?»
Ирина Петровна смотрела на него и понимала, что он абсолютно прав. Ее сын, вечно спешащий, успешный, живущий в мире дедлайнов и бизнес-планов, просто не мог этого понять. Для него дача была «неликвидным активом», обузой, а для нее — живой, неотъемлемой частью ее души.
***
Вечером она сидела на старой деревянной лавочке под яблоней, которую они посадили с мужем, когда родилась Машенька. Солнце садилось, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона. В воздухе разливался густой, сладкий аромат цветущих деревьев. Она достала телефон. Пальцы сами набрали до боли знакомый номер.
— Мам, ты надумала? — Алексей ответил почти мгновенно, в его голосе слышалось нетерпение.
— Надумала, Алеша, — спокойно и твердо сказала Ирина Петровна. В ее голосе не было ни обиды, ни раздражения. Только тихая, несокрушимая уверенность.
— Ну, я так и знал, что ты согласишься. Это самое правильное и мудрое решение. Я завтра же позвоню покупателям, обрадую.
— Нет, сынок, — мягко, но твердо перебила она. — Я не продаю дачу.
На том конце провода повисла оглушительная тишина. Алексей, казалось, подбирал слова, чтобы не сорваться.
— Мам, ты сейчас серьезно? После всего, что я тебе объяснил? Это же просто обуза!
— Для тебя, может, и обуза. А для меня — это жизнь. Понимаешь? Здесь папа каждый гвоздик сам забивал, каждую дощечку прилаживал. Здесь вы с Машей босиком по траве бегали, а потом я отмывала ваши черные пятки. Здесь эта яблоня цветет, которую мы на ваше рождение посадили. Я не могу продать свою память, Алеша. И не хочу.
Она говорила, а перед глазами стоял тихий закат над их маленьким, но таким огромным миром. Она чувствовала, как корни, невидимые, но прочные, держат ее на этой земле, питают силами.
— Это мой дом, сынок. Не квартира в городе, а вот этот домик под старой яблоней. Здесь моя душа живет. И пока я в силах, пока ноги носят, я буду сюда ездить. А когда сил не станет… тогда и решите. Но не сейчас.
Алексей долго молчал. Ирина Петровна уже подумала, что он рассердился и бросил трубку. Но потом она услышала его голос, изменившийся, тихий, в котором пробивалось что-то давно забытое, мальчишеское.
— Хорошо, мам. Я… кажется, я понял тебя. Прости. Может, я и правда ничего не понимаю в этой вашей… душевной жизни. Слушай, а крыльцо там как? Не развалилось еще? Я помню, последняя ступенька шаталась. Я на выходных приеду, посмотрим, может, подремонтировать надо.
Теплые слезы сами покатились по щекам Ирины Петровны. Но это были не слезы обиды или одиночества, а слезы тихой, светлой радости и облегчения.
— Приезжай, сынок. Конечно, приезжай. Крыльцо подождет. Я пирогов напеку. С яблоками из нашего сада.
Она закончила разговор и еще долго сидела на лавочке, глядя на первые звезды, которые вдали от городских огней были такими яркими и близкими. На душе было светло и спокойно. Она сделала правильный выбор. Она защитила свой маленький мир.
Мимо по дорожке прошел Николай Иванович, возвращаясь с вечерней рыбалки.
— Не спится, Петровна? — по-доброму окликнул он.
— Да вот, воздухом дышу, — улыбнулась она ему. — Хорошо-то как, правда?
— Правда, — серьезно кивнул он, останавливаясь. — Лучше и не бывает. Это наша земля.
Ирина Петровна смотрела на свой дом, на темнеющий сад, на далекие звезды, и впервые за очень долгое время чувствовала себя не просто существующей, а живущей. Абсолютно, безоговорочно счастливой.
—
Автор: Арина Иванова