Сначала ты — ведьма, потом — спасение. А в промежутке — тишина, обида и куча бессонных ночей. — Мам, я к нему переезжаю. Я больше так не могу! Ты меня душишь!
Стояла она, моя красавица, у самой двери. Щёки горят, губы дрожат. А в глазах… в глазах не злость. Нет. Что-то другое. Надежда, может. Или иллюзия. Не знаю. Но сердце моё в тот момент словно кто-то аккуратно вынул и положил в морозилку остывать.
Я не плакала. Ни вслух, ни внутри. Только губы дрожали. И руки чесались — схватить её, прижать, не пустить. Но… не стала. Хотела — значит, надо. Ошибки — не в вакууме рождаются. Они с людьми живут.
Папа её — тот самый, который был «лучше», — встретил её на машине. Даже кофе в термосе привёз. Какой заботливый. Какой весь из себя «отец года». Я из окна смотрела, как она садится в его авто и смеётся.
Смешно.
Они выложили сториз уже в первый же вечер. Пицца, комедия, шутки. В подписях — «любимая доченька» и «папин день».
Друзья лайкали, писали «наконец-то вместе!». А я? А я сидела дома, смотрела эти картинки и молча ела гречку с сосиской. И не потому что денег не было на суши. Просто… это было привычно. А привычное — хоть не предаёт.
Первые две недели была эйфория.
— Мам, тут всё по-другому! Мы не орём друг на друга, он меня понимает. — Мам, ты меня просто не принимала, а он — даёт свободу. — Мам, мне с ним легко. Я там, где меня любят.
И я… я перестала ей писать. От слова совсем.
Не потому что злилась. Я устала. До ломоты в висках устала быть виноватой, быть «не такой», быть причиной всех её бед. Пусть теперь она попробует без меня. Не как дочь — как самостоятельная девочка, которая считает, что мир ей должен, а мама только мешает жить.
А потом началось.
Сначала звонки от классного руководителя:
— Елена Сергеевна, Таня пропускает занятия. Трубку не берёт. Папа говорит, разберётся. Уже две недели «разбирается».
Потом от тренера:
— Девочка потерялась. Расписание забыла. На хореографии плачет, не слушает, выходит в коридор. С папой говорили — ноль реакции.
А потом — тишина. Полная. Ни звонков, ни сообщений.
Я тогда даже глазом не моргнула.
Просто вышла из всех родительских чатов. Вежливо, но окончательно. Передала номер её папаши — секциям, классной, тренерам. С подписью: «мне не звонить, все вопросы — туда». Свободу дочери — по полной программе. А что, хотела жить с папой? Пусть почувствует, каково это — быть «отцом года» не по выходным, а с понедельника по пятницу, включая контрольную по математике, кружок по средам и аллергическую сыпь в воскресенье вечером.
Уже через пару недель бывший начал звонить.
— Ну ты чего, — начинал он сдержанно, — я не понимаю, когда собрание, что за родительская подписка, где вообще её расписание, ты могла бы…
— Нет, — говорила я спокойно. — Я тебе передала всё. Школа твоя, дочка — твоя. Быт — тоже. Удачи.
Он срывался. Кричал. Жаловался. Требовал, чтобы я «взяла хотя бы школу на себя». Но я стояла на своём. Сами хотели — сами справляйтесь.
К концу четверти у них начался натуральный бедлам.
Потому что учеба, как и вся жизнь, не на автопилоте летит. Без репетиторов, без маминых «покажи дневник», без напоминаний, без кнута и пряника — всё посыпалось, как карточный домик. Домашку не делала. По подготовке — туман. Успеваемость пошла вразнос. Учителя в шоке. Девочка, которая у меня дома чуть не в зубах тащила грамоты, пятерки и четверки с плюсом, вдруг оказалась на грани троек. А по алгебре — вообще двояк. У классной истерика, у меня — молчание. Папе — звонки и сообщения от школы. И вуаля — началось…
Танцы тоже дали сбой. Было крутое выступление — чуть ли не конкурс по городу. А её не взяли. Прогулы, отсутствие, лень. Была истерика. Ревела, закрылась в ванной, полчаса оттуда выла: — Меня вычеркнули! Я никому не нужна! Я сама всё испортила!
А я сидела дома — и молчала. Это не злорадство было. Это просто… тишина. Усталость.
А дальше — по нарастающей.
В школе подралась. С девочкой. Из-за какого-то мальчика. До этого — влюбилась, пошла за ним в столовую, тот ей ответил что-то гадкое, посмеялся с друзьями. Девочка из параллели поддела — и понеслось. Родительский вызов. Опять — к папе. Он пришёл. Молчал. Потом на парковке наорал на неё матом. Она в ответ — тоже не сдержалась. Там, говорят, даже охранник выглянул.
А дома… дома у них началась обычная жизнь. То, чего не было в выходные.
— У тебя тарелка грязная — мой. — Пыль на комоде — вытирай. — Полы в ванной — не самоустраняйся. — Шампунь закончился? Я тебе карманные давал. Куда всё дела? — Ужин готовь и посуду после себя мыть не забывай. Я работаю, я не домработник.
Он был прав. В теории. Но на практике — она никогда так не жила. У меня ей хватало за своей комнатой следить. Остальное — не трогай, не мешай, не порти. А тут — полный набор: обед себе, пол за собой, и обувь отмой, если испачкалась.
И вот, на очередном родительском собрании, учителя его просто раздавили.
— Что с Таней? Почему двойки? Почему нет домашки? Где были родители?
Он пришёл домой — взвинченный. Она — в ответку: — А чего ты ожидал? Думаешь, я буду тут полы мыть и учиться на отлично? Я что, рабыня?
Говорят, он ей врезал. Не кулаком — ладонью. Но хорошо так. Со звоном. И это был для неё финал.
После этого она позвонила мне. Дрожащим голосом. Как в детстве, когда порезала палец ножницами и не знала, как сказать.
— Мам… можно я вернусь домой?
И я, сжав зубы, сказала только одно:
— Вернёшься — по моим правилам. И не жди, что все будет как прежде.
— Условия такие. Год закончи без троек. Уроки — в срок. Поведение — без истерик. Всё, что ты разрушила — восстанавливай. Не справишься — назад к папе. Репетиторы — за его счёт. Домой — до 23:00. Лето — без лагерей. И психолог — будет.
Она всхлипывала. Но соглашалась.
Следом за ней, в ту же ночь, звонит он. В два часа. Голос — сдавленный, на грани. Вроде выпивший, хотя сам не любитель этого дела.
— Я… не справляюсь. Она хамит, ругается. Уроки — провал. Спит до полудня. Ест что попало. Я ей говорю — уборку сделай. А она: «Ты не имеешь права мне приказывать, я здесь временно».
Я слушала и молчала. Потом сказала ровно:
— А ты думал, что значит быть родителем? Это не только фотки и суши. Это ежедневная рутина. Контроль. Забота. И да, границы.
Он выдохнул тяжело. Потом, как будто в яму провалился:
— Я думал, она другая.
Ага. Другая. Идеальная. Пока один раз в неделю на пару часов. Плюшевая.
Сейчас она дома. Тихая. Немного чужая. Словно возвращённый из боя солдат, который увидел слишком много, чтобы смеяться над ерундой.
Мы ходим по врачам. Прыщи. Гастрит. Вес — плюс десять кг. Психосоматика — как по учебнику. Лечим всё. Но главное — лечим душу. Потихоньку.
Она снова начала рисовать. Раньше это были феи и коты. Сейчас — абстракция. И много чёрного.
— Мам, прости, я была дурой, — говорит иногда, не глядя в глаза.
А я только укрываю её пледом и шепчу:
— Ты была ребёнком. А взрослая жизнь — не карамелька. Горькая. И ты это поняла. Главное — вовремя.
А бывший?
Уехал в командировку. На месяц. Хотел оставить дочку знакомым, пришлось забрать, раньше окончания учебного года. Те отказались. А его новая женщина — просто исчезла. Без ссор. Без слов. Сняла кольцо и ушла.
— Я не хочу быть мачехой и нянькой. Пусть сначала сам разберётся, кто он — папа или мальчик, — сказала она моей подруге.
И я её понимаю.
Сейчас у нас дома тише.
Меньше «не хочу», больше «что мне делать?». И впервые за много лет — она слушает. Не соглашается, нет. Но слышит. И в этом — шанс.
Я дала ей ключ. Не от квартиры. От себя. Пусть учится открывать — не выламывать.
P.S.
Я записала нас к семейному психологу. Не потому что модно. Потому что надо. Ошибки детей — это тени наших слов. А я хочу, чтобы она в будущем тень давала — прохладную, живую. А не выжженное солнцем поле.
Дорогие мои, не забывайте подписаться на мой канал, чтобы не пропустить новые истории и рассказы, полные жизненных уроков, мудрости и искренности. Ваши комментарии, лайки и поддержка значат для меня многое!
С любовью, Лариса Гордеева.