Анна всегда была уверена: свою дочь она знает как облупленную. Ну а как иначе? Семнадцать лет плечом к плечу — целая эпоха, прожитая вместе с этим маленьким человечком, который на глазах взрослел, менялся, совершал первые открытия… А потом становился совсем другим, и — всё равно, какой бы путь ни выбрала жизнь, для Анны она оставалась той самой девчонкой. Её девочкой.. Её Лизой.
Но последние полгода что-то шло не так. Лиза стала… другой. Не сказать, что Лиза стала грубой — нет, совсем не так. Она ведь по-прежнему здоровается утром, по‑доброму интересуется, как дела, а иногда и крепко обнимает на ночь. Но вот беда — между ними будто бы выросла невидимая стена: не потрогаешь, не увидишь, но разве что крикни сквозь неё — и всё равно не достучишься.
А ведь раньше всё было иначе… Лиза охотно делилась с мамой всеми своими новостями: рассказывала про школу, про друзей, про мальчишек, что были ей симпатичны. Анна практически наизусть знала имена всех одноклассников дочери, держала в голове — кто с кем подружился, а кто опять повздорил, кто вдруг в кого влюбился. Их маленькая кухня тогда превращалась в настоящий центр вселенной, где под мерное бульканье чайника разбирались самые важные подростковые драмы. Всё — по‑простому, по‑домашнему, по‑душевному.А теперь — тишина. Лиза приходила домой, кивала, проходила в свою комнату и закрывала дверь. Не хлопала — просто закрывала. И эта тишина казалась громче любого скандала.
Анна списывала всё на возраст. Выпускной класс, экзамены, поступление — конечно, стресс. Но материнское сердце чуяло: дело не только в этом. Что-то случилось. Что-то серьёзное.
Первый звоночек прозвенел месяц назад. Лиза вернулась домой в половине третьего ночи. Анна не спала — как обычно, когда дочь задерживалась. Услышала, как аккуратно поворачивается ключ в замке, как на цыпочках девочка проходит по коридору.
— Лиза? — тихо позвала она.
— Да, мам, это я. Засиделись с Катей, готовились к химии.
Но утром Анна случайно встретила Катину маму в магазине. И выяснилось, что Катя была дома весь вечер — готовилась к экзамену одна.
Анна ничего не сказала. Подростки имеют право на тайны — повторяла она себе как мантру. Но сомнения точили изнутри.
Дальше — больше. Лиза стала получать странные звонки. Брала трубку, говорила «алло», а потом вдруг замолкала и быстро сбрасывала вызов.
— Кто звонил? — спрашивала Анна.
— Реклама, — отвечала дочь, но взгляд отводила в сторону.
А ещё Лиза начала странно одеваться. Не вызывающе — просто… по-другому. Яркие платья заменила на тёмные джинсы и балахоны. Перестала краситься, убрала волосы в постоянный хвост. Словно пыталась спрятаться, стать невидимой.
— Лиза, всё в порядке? — пыталась осторожно выяснить Анна. — Ты какая-то… грустная в последнее время.
— Всё нормально, мам. Просто устала от школы.
И снова эта стена между ними. Анна чувствовала себя чужой в собственном доме.
Переломный момент наступил неделю назад. Анна вернулась с работы раньше обычного — отпустили из-за аврала, который неожиданно отменился. Поднялась на четвёртый этаж и услышала голос дочери из-за двери:
— Нет, я не могу больше так… Мне страшно… Что если мама узнает?
Анна замерла. Чего она может узнать? И почему Лизе страшно?
— Понимаю, что обещала, но… — продолжала дочь, а голос дрожал. — Я не думала, что будет так тяжело…
Вдруг разговор затих — видно, Лиза уловила мамины шаги где-то в прихожей. Когда Анна вошла домой, дочка уже сидела за столом, уткнувшись в учебник, будто ничего и не происходило. Вот только румянец на щеках выдавал её с головой, а в глазах — тревога, похожая на испуг.
– Привет, солнышко, – Анна постаралась говорить максимально спокойно, почти буднично. – Как дела?
— Нормально. Занимаюсь.
Но руки у Лизы дрожали, когда она листала страницы.
Той ночью Анна не спала. Перебирала в голове все возможные варианты. Наркотики? Нет, Лиза не изменилась внешне, глаза чистые. Плохая компания? Тоже не похоже — она по-прежнему дружила с теми же девочками, что и раньше. Мальчик? Возможно, но почему тогда такая секретность?
И вдруг её пронзила жуткая мысль. А что если… что если кто-то обижает её дочь? Что если это не тайна, а кошмар, который Лиза не может рассказать?
Утром Анна решилась. Дождалась, когда Лиза позавтракает, и осторожно заговорила:
– Лиза, послушай… Я хочу, чтобы ты это запомнила: что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Всегда, слышишь? – Анна старалась говорить мягко, внятно, чтобы каждое слово дошло до самой глубины.
Дочка медленно подняла голову. В её глазах вспыхнула такая боль, что у Анны внутри все сжалось в тугой комок. Просто невозможно было смотреть спокойно…— Мам…
— Что, солнышко?
— А что если… — Лиза замолчала, потом попробовала снова. — А что если я сделала что-то… неправильное? Что если ты будешь мной недовольна?
— Лиза, — Анна подсела ближе и взяла дочь за руки. — Ты моя дочь. Я могу расстроиться, разозлиться, но я никогда не перестану тебя любить. Никогда. Что бы ни случилось.
И тут Лиза расплакалась. Не по-детски, а как-то безнадёжно, от самого сердца.
— Мам, я… я наделала глупостей, — всхлипнула она. — Я встречаюсь с Андреем… с Андреем Петровичем.
Анна опешила. Андрей Петрович — это же их учитель истории. Тридцать пять лет, женат, двое детей…
— Лиза, что ты говоришь?
— Всё началось полгода назад, — слова лились потоком, словно прорвало плотину. — Я осталась после урока, мы разговорились… он сказал, что я особенная, что понимаю историю не как все… Потом предложил дополнительные занятия…
Анна слушала, и мир вокруг неё словно рассыпался на части. Её семнадцатилетняя дочь… с женатым мужчиной… с учителем…
— Мам, я влюбилась, — шептала Лиза. — Я думала, что он меня тоже любит… он говорил, что хочет развестись, что я — его судьба… А теперь оказалось, что я не первая. И не последняя.
— Что ты имеешь в виду?
— Вчера Настя Королёва рассказала… он и с ней встречался. В прошлом году. Говорил то же самое. А она случайно узнала, что и до неё были девочки… Мам, я такая дура! Я думала, что мы… что между нами что-то настоящее…
Анна осторожно обняла Лизу — крепко, по‑настоящему, как умела только мама. И Лиза вдруг не выдержала: зарыдала у неё на плече навзрыд — прямо как в детстве, когда разбивала коленку о велосипед или, бывало, ссорилась с подружками.
– Солнышко, ты слышишь меня? Это совсем не твоя вина, – прошептала Анна, нежно перебирая ей волосы. – Он взрослый. Это он должен был знать, где проходит граница…— Но я же согласилась! — всхлипнула Лиза. — Я же сама… я думала, что взрослая, что могу принимать решения… А теперь мне противно от самой себя…
Анна чувствовала, как внутри неё растёт ярость. Злость у Анны была не на Лизу — ни в коем случае. Вся боль, вся ярость у нее была к тому мужчине, который так подло обманул доверие девочки, воспользовался её незащищённостью, её нежными мечтами о первой, настоящей любви.
– Лиза, послушай меня внимательно, – Анна осторожно отстранила дочь и заглянула ей прямо в глаза, чтобы ни одна тень не осталась незамеченной. – Ты не виновата, родная. Ты всего лишь семнадцатилетняя девочка, впервые столкнувшаяся с манипулятором. А он… взрослый мужчина, который прекрасно понимал, что творит. Понимаешь?
— Но все подумают, что я…
— Никто ничего не подумает, потому что никто не узнает, если ты не захочешь. Но, Лиза, этот человек не должен оставаться в школе. Он опасен для других девочек.
— Мам, я не могу… мне стыдно…
— Стыдно должно быть ему, а не тебе. Но сейчас главное — ты. Как ты себя чувствуешь? Что тебе нужно?
Лиза прижалась к маме и тихо сказала:
— Мне нужно, чтобы ты меня не осуждала. И чтобы помогла понять, как теперь жить.
— Жить, солнышко, нужно дальше. Честно, открыто, не пряча глаза. Ты сделала ошибку — но это не делает тебя плохой. Это делает тебя человеком, который решил исправить ошибку.
Анна крепко обняла дочь и подумала: как же она боялась этого разговора. А оказалось, что он их только сблизил. Стена рухнула, и теперь они снова могли быть настоящими — мамой и дочкой, которые доверяют друг другу.
Впереди их ждали трудные дни. Разговор с директором школы, возможно, с родителями других учениц. Но главное уже случилось — они снова были вместе.
— Мам, — тихо сказала Лиза, — спасибо, что не закричала на меня.
— Солнышко, — ответила Анна, — я кричу только когда боюсь. А сейчас я просто рядом.
И впервые за полгода в их доме стало по-настоящему тихо. Не от недосказанности, а от покоя.