Наконец Владимир оторвался от распечаток и распрямился. На его лице почти ничего не изменилось, только в уголках губ на миг обозначилась короткая, сухая усмешка.
— Константин Павлович, — произнес он, даже не повернув головы к директору. — Объясните мне, пожалуйста, где вы всё это время держали такого специалиста? И почему раньше на совещания ко мне отправляли каких-то растерянных юнцов, которые не в состоянии внятно отличить момент инерции от момента сопротивления?
Григорий, кажется, на несколько секунд потерял дар речи. Он моргнул, кашлянул и только потом выдавил:
— Наталья Сергеевна у нас… ведущий расчетчик. Она обычно не выступает, не любит публичность.
— С сегодняшнего дня любит, — коротко бросил Владимир.
Он развернулся к Наталье и протянул ей руку. Ладонь была большая, уверенная, тяжелая — рука человека, привыкшего принимать решения и требовать результата.
— Завтра в десять утра снова собирается коллегия в городском комитете по градостроительству. Вы идете со мной. И там лично объясните этому самодовольному умнику с его сваями всё то же самое, что только что объяснили мне. Без смягчений. Без реверансов. Сможете?
Наталья опустила взгляд на его протянутую руку. Ее собственные пальцы всё еще были ледяными, будто кровь не успела вернуться после вчерашнего шока. Но когда она вложила ладонь в его руку и почувствовала крепкое, деловое рукопожатие, внутри словно щелкнул выключатель. Остатки оцепенения, липкого и унизительного, начали отступать.
— Смогу, — сказала она спокойно и твердо.
— Вот и хорошо. Григорий, оформите Наталье Сергеевне двойную оплату за этот этап. И на завтра — служебную машину. Без обсуждений.
Из кабинета директора Наталья вышла уже другим человеком, хотя в коридоре ноги у нее всё-таки на секунду предательски ослабли. Но это была не прежняя дрожь беспомощности. Это был выброс адреналина — горячий, чистый, почти болезненный. Ощущение, забытое за годы тихого самоуничижения.
Вернувшись в отдел, она услышала привычный гул техники: плоттеры жужжали, кто-то переговаривался у шкафов с чертежами, на мониторах мерцали схемы. Игорь сидел на краешке стола Романа и что-то горячо ему объяснял, размахивая руками. Заметив Наталью, он осекся, тут же спрыгнул на пол и, заметно смутившись, подошел.
«Ну вот, — мелькнуло у нее, и тело на мгновение привычно напряглось. — Сейчас начнется».
— Наталья Сергеевна… — Игорь замялся, нервно потянул край свитера. — Вы нас простите, пожалуйста. Утром, когда вы вошли, вы так странно посмотрели… Мы испугались, что вы всё увидели.
— Что именно я должна была увидеть, Игорь? — спросила она ровным, суховатым голосом, не садясь за стол.
Он с виноватым видом достал телефон, разблокировал экран и повернул его к ней.
— Вот это. Мы вчера для корпоративной страницы делали шуточный ролик ко Дню проектировщика. Нарезали кадры из фильмов: везде паника, все бегут, здания рушатся, сирены, взрывы, крики… А в финале — ваша фотография за компьютером крупным планом. И подпись: «Пока Наталья считает — город может спать спокойно». Хотели показать в пятницу, как сюрприз. Полина увидела черновой вариант и смеялась, что мы сделали из вас супергероя из комикса. Мы просто не хотели, чтобы вы раньше времени наткнулись на видео. Думали, вы рассердитесь из-за фотографии, потому что не спросили разрешения. Вы… правда не обиделись?
Наталья смотрела на экран, не сразу понимая, что чувствует. На фотографии она была снята года два назад: сосредоточенная, строгая, с карандашом в руке, на фоне раскрытых чертежей. Под снимком действительно сияла крупная золотистая надпись: «Пока Наталья считает — город может спать спокойно».
Что-то внутри снова оборвалось — уже второй раз за сутки. Только теперь это было не падение в пустоту, а освобождение. Будто тяжелая чугунная плита, которую Алексей с такой заботливой жестокостью водрузил ей на плечи, вдруг сорвалась, с грохотом рухнула вниз и рассыпалась серой пылью.
Над ней никто не издевался.
Ее не считали нелепой, никчемной, жалкой.
На нее опирались. Ею гордились. Ее уважали.
Слова Алексея — «ты никому не нужна, даже на работе над тобой смеются» — вдруг стали видны насквозь. Это не было правдой о ней. Это была его собственная гниль, его страх, его маленькое унизительное отражение. Он чувствовал себя рядом с ней меньше, слабее, беднее — рядом с ее умом, выдержкой, талантом и тем упрямым трудолюбием, которое нельзя было купить и нельзя было сыграть. Ему нужно было раздавить ее самооценку, стереть ее достоинство до нуля, чтобы самому не выглядеть жалким предателем. Чтобы уходить не трусом, сбежавшим к женщине, перед которой еще можно пускать пыль в глаза, а победителем, якобы оставляющим позади сломанную и никому не нужную жену.
— Наталья Сергеевна? — осторожно позвал Игорь. В его голосе уже звучала настоящая тревога. — С вами всё в порядке?
И тут Наталья рассмеялась.
Не нервно, не вежливо, не сдавленно — а по-настоящему. Звонко, свободно, запрокинув голову, так, как не смеялась, кажется, несколько лет. Роман из-за соседнего стола удивленно поднял брови, а Полина, проходившая по коридору, остановилась и с улыбкой заглянула в кабинет.
— Всё прекрасно, Игорь, — сказала Наталья, смахивая с ресниц выступившие от смеха слезы. — Ролик замечательный. Только финальный шрифт замените. Возьмите рубленый, без этих засечек — так будет сильнее.
Она опустилась в кресло, решительно отодвинула в сторону папку с документами и открыла браузер.
Освободить квартиру до конца недели? Замечательно. Значит, она не проведет там ни одной лишней ночи.
Наталья зашла на сайт аренды жилья и начала выставлять фильтры. Ей нужна была светлая студия или небольшая квартира с большими окнами, желательно на верхнем этаже, ближе к центру, рядом с парком. Она вводила параметры уже без прежнего внутреннего голоса, который годами шептал: «дорого», «не для тебя», «потерпи», «потом». Двойная оплата за проектный этап и ее собственные накопления — те самые деньги, которые она по наивности откладывала «на общую дачу», — позволяли снять хорошее жилье. Даже просторную квартиру с видом на реку.
В обеденный перерыв Наталья вышла на улицу. Дождь наконец закончился. Над городом еще висели тяжелые, свинцовые облака, но между ними уже прорезались полосы яркого осеннего света — такого резкого, почти ослепительного, будто небо тоже решило разорвать старую серую пленку.
На углу проспекта находилась парикмахерская, мимо которой Наталья проходила много лет. Каждый раз она бросала взгляд на сияющие витрины и сразу отворачивалась: казалось, там всё слишком дорого, слишком красиво, слишком не для нее. Сегодня она остановилась, толкнула дверь и вошла.
— Мне нужна стрижка, — сказала она мастеру, садясь в мягкое кожаное кресло. — Короткое каре. И цвет тоже исправим. Уберите эту тусклость. Хочу вернуть свой натуральный медный оттенок.
Через полтора часа из зеркала на нее смотрела женщина, которую Наталья будто знала когда-то давно и успела забыть. Тонкая шея, четкие скулы, живой блеск в глазах, волосы мягкими волнами обрамляют лицо и отливают теплой медью. Никакой бесцветности. Никакой усталой тени. Никакой «серой библиотечной моли», в которую ее так старательно пытались превратить.
Потом был магазин одежды в торговом центре через дорогу. Старый серый кардиган она сняла прямо в примерочной и без сожаления отправила в мусорную корзину у выхода. Его место занял идеально сидящий брючный костюм глубокого изумрудного оттенка и шелковая блузка цвета теплого молока. Завтра на заседании коллегии она должна была выглядеть не просто аккуратно. Она должна была выглядеть как человек, на расчетах которого держится один из самых сложных архитектурных проектов города.
К вечеру Наталья уже точно знала: назад, в прежнюю жизнь, она больше не вернется.